Лунный свет мягко огибает фигуру маленькой девочки, которая дрожит у мольберта. В ее руках кисть. Плотно сжимая губы, девочка аккуратно и сосредоточено рисует разноцветные линии на холсте.

Я стою с краю овального освещенного пространства – оно где-то три метра в диаметре и напоминает свет застывшего прожектора. Вокруг тьма. Ничего не разглядеть. Выйти за пределы света не получается – будто в холодное стекло врезаюсь, так что я решаю сосредоточиться на ребенке у мольберта. Эмоций на лице девочки нет, но по ее щекам текут слезы, она безмолвно плачет, и мое сердце скручивается, как тряпка, которую выжимают до скрипа, ведь мне невероятно тяжело переносить вид детский слез. Я шагаю к девочке, и в тот же миг появляется еще один человек. Высокий шатен в тонких золотых очках. На нем винные штаны и жилет поверх белой рубашки, плеч которой касаются пряди восковых волнистых волос, явно уложенных лаком. Мужчина создает впечатление того, кто сильно заботится о своей внешности, чем напоминает Илария, у которого тоже всегда волосинка к волосинке, идеальные ногти и начищенные до блеска туфли, – этот человек тоже из тех, чей день будет безвозвратно уничтожен, если пятнышко грязи испортит безупречный образ.

Мне всегда было любопытно, что движет такими людьми. Однажды я спросил у Илария, зачем он до того старательно пытается вывести пятно на внутренней стороне пиджака, его же там даже никто не видит, и друг ответил, что он одевается не для кого-то, а для самого себя, он знает, что это пятно там есть и не хочет его видеть каждый раз, когда надевает пиджак. Я задал следующий вопрос: «Почему?» Иларий поразмышлял немного, а потом сказал: «Потому что в мире слишком много дерьма, и я хочу, чтобы хоть что-то в нем было идеальным, хотя бы мой гребаный пиджак».

Больше вопросов я не задавал.

Мужчина в винном костюме подходит к мольберту и смотрит на холст с равнодушным выражением лица, а я тем временем узнаю в девочке Алису. На ней белое короткое платьице. Коленки и руки покрыты ссадинами, которые, видимо, никогда не заживают. На затылке тугой русый хвостик: такой же, как у ее мрачноватого отца – у мужчины и девочки схожие черты, и у меня нет сомнений, что они родственники.

В голове звучат слова Илария:

«Наш отец был художником».

Пока мужчина внимательно изучает картину дочери, я оборачиваюсь. Из темноты, где минуту назад ничего было не разглядеть, прорезаются очертания людей, которые сидят в разных углах комнаты, раздается глухое бормотание, шорохи и бряцанье цепей.

– Отвратительно, – выдыхает отец девочки. – Как это можно назвать картиной, Алиса? Как?

– Она еще не готова, будет лучше, честно! – оправдывается девочка.

– Не будет, – шипит мужчина и замахивается. – Ты ленивое ничтожество!

Девочка закрывается руками, и я бросаюсь к ней, чтобы оттолкнуть ублюдка, но ладони проходят сквозь его тело. К счастью, он не бьет дочь, а опускает руку на ее голову и приглаживает русые волосы.

Затем мужчина меняет холст и говорит:

– Ты нарисуешь снова. Если мне не понравится, я заберу тебя в машину.

Я хмурюсь, видя, что Алису пугает упоминание машины. Мужчина исчезает, и я сажусь перед девочкой на колено.

– Мне понравилась твоя картина.

– Кто вы? – тихо спрашивает девочка и оглядывается, проверяя нет ли отца рядом.

– Друг.

– У меня нет друзей, – бормочет она, сжимая в руках кисточку.

– Теперь есть, – уверяю я.

– Мне нельзя с вами разговаривать, папа накажет, – всхлипывает она.

– Почему?

– Уходите…

Алиса макает кисть в зеленую краску и дрожащими руками возвращается к рисованию.

– Я пришел помочь.

– Рисовать?

– Я не умею рисовать, но…

– Тогда вам лучше уйти.

Дотронувшись до плеча девочки, я хочу спросить ее про отца, однако меня перебивает знакомый голос за спиной.

– Выпусти меня! Ты ни черта сама не нарисуешь! Выпусти!

За пределами света я вижу парня в цепях и осознаю, что это Иларий. Он во тьме, куда мне не попасть.

– На кой хрен ты сдался, – рычит другой голос, и я замечаю еще одного парня с длинными черными волосами. – Освободи меня и тебе больше не придется рисовать! Не придется видеть рожу этого урода! Выпусти!

Алиса прикусывает губы, продолжая рисовать и сглатывая слезы. Она делает вид, что не слышит их.

– Все, что ты умеешь и когда-либо создала, – мое! Это я создал! Ты ничего не можешь. И никогда не сможешь! Освободи меня!

Иларий то кричит в злости, то умоляет – он и другой парень рвутся в нашу сторону, но им не выбраться из цепей.

Я замечаю, что неподалеку есть и другие личности: слышу их шепот, плач и скрежет оков. Похоже, у Алисы свой страх, связанный с отцом, а у остальных – синдром запертого человека. Вряд ли я смогу им помочь до того, как успокою девочку, она явно их контролирует. Но как мне вытащить ее? Я не могу дотронуться до ее обидчика.

– Алиса, ты… Знаешь, в детстве я делал все, чтобы добиться любви человека, который надо мной издевался.

Девочка поднимает голову и странно смотрит на меня.

– Он полюбил тебя?

– Нет, – вздыхаю я и осторожно беру ее за руку. – Это так не работает. Понимаешь, любовь… она безусловна. Для нее не нужно кого-то из себя изображать, не нужно играть роли и менять маски. Мы все разные. Так и должно быть. Представь, если бы на планете были одинаковые растения и один вид животных, как бы пусто и пресно это выглядело. Каждый заслуживает любви за то, какой он уникальный. Ты уникальная. И тебе, – я забираю у нее кисть, – не нужно быть такой, какой хотят тебя видеть другие. Даже отец.

– Ты хороший, – шепчет Алиса, но делает шаг назад, убирая мою руку. Мои прикосновения ее пугают. – Папочка не разрешит мне иметь друга.

– Это будет нашей тайной, – уверяю я. – Но я бы хотел, чтобы твой отец узнал обо мне, тогда я смогу тебя защитить.

– Нет… – тихо произносит она, – ты можешь стать моим тайным другом. Папочка разозлится, если узнает.

– А мама что говорит? У тебя ведь есть мама?

– Она считает, что мне нельзя рассказывать о тайных друзьях. Люди подумают, что со мной что-то не так.

Алиса вытирает ладонью свои заплаканные карие глаза.

– Раз я тоже друг, ты расскажешь, где твои друзья сейчас?

– Здесь, – она указывает на свою грудь. – Они спят. Им нельзя просыпаться.

– Почему?

– Если они проснутся, то я засну.

– А вдруг нет?

– Я всегда засыпаю, – грустно произносит Алиса. – Они кричат на меня за то, что я не выпускаю их, но я не хочу спать.

Я терпеливо киваю.

– Понимаю. Слушай, а если они хотят тебя защитить? Возможно, поэтому они и здесь, – я осторожно касаюсь ее сердца.

Алиса вновь отшатывается, словно я ее ударил. Неужели я настолько пугаю ребенка?

– Они не все хорошие, – шепчет она доверительно. – Есть те, кто пришел из ада.

– Шинигами?

Алиса закрывает мне рот ладонью.

– Не говори его имя. Он проснется! Откуда ты его знаешь?

– Я думаю… он создан, чтобы тебя защищать. Он плохой. Однако не просто так появился. Он хочет помочь. Алиса, твой отец упомянул машину. Что там будет? Скажи.

Она смотрит на меня в ужасе. За ее спиной появляется отец, он выходит из тьмы комнаты и хмуро разглядывает холст.

– С кем ты разговариваешь, Алиса?

– Ни с кем! – пугается девочка. – Я почти дорисовала, папа!

– Ты лжешь. – Он хватает ее и тащит за собой.

Я пытаюсь напасть на мерзавца, но не могу, и девочку выхватить не получается. В следующий момент я замираю – анализирую эмоции этого человека, его странный блеск в глазах и осознаю самое страшное, о чем не позволял себе думать, а должен был сразу понять, когда Алиса испугалась моих прикосновений… прикосновений мужчины.

– Шини хочет помочь, – кричу я в отчаянии. – Выпусти его! Пожалуйста, доверься тем, кто создан, чтобы защищать тебя. Один раз. Доверься самой себе. Ты знаешь, что они часть тебя, не подавляй их!

– Его нельзя выпускать, он обижает других, – плачет Алиса.

– Он защищает тебя. Вас всех. Тебя и тех, кого ты слышишь!

Отец начинает исчезать вместе с Алисой, а я все умоляю девочку дать шанс тем, кого она заперла в темноте.

– Они живут ради тебя! Они не враги. Они явились, чтобы сохранить все, что есть в тебе. Прошу тебя!

Я слышу бряцанье цепей и вижу, как из темноты показывается фигура, она обретает очертания и выходит на свет. Выражение лица парня напоминает лица особо опасных заключенных в одиночных камерах. У него желтые демонические радужки, черные волосы свисают ниже груди, через глаз и бровь проходит шрам.

Наверное, скоро я пожалею, что попросил выпустить его, но уверен: пока их всех не объединить, Илария не освободить, а я не оставлю его в ловушке демона.

– Ну, приве-ет, – шепчет Шинигами, подступая к отцу Алисы. – Папочка…

Вмиг из рукава черной кожаной куртки парня появляется длинное лезвие, и он вонзает острие в горло шатена. Девочка вскрикивает. С булькающим звуком ее отец захлебывается кровью, но через несколько секунд исчезает. Алиса обнимает меня за пояс, пугаясь безумного взгляда Шинигами.

– Ты появился, чтобы защищать вас всех, верно? – спрашиваю я.

Шини ехидно хмыкает.

– Я хранитель ненависти. Когда нужно защитить нас, лишь я могу это сделать.

– Он убийца, – доносится голос Илария.

Я опускаюсь на колено перед Алисой и многозначительно смотрю на нее, она моргает и обнимает меня. Из тьмы выходит Иларий. Я с облегчением выдыхаю.

– Ты убил нашу мать, – шипит он. – Ты чокнутый маньяк!

– Я наказал ее.

– Только послушайте, что он несет, – кричит Иларий.

Алиса всхлипывает, и я спрашиваю у Шини:

– Что значит… наказал?

– Она знала, – рычит тот. – Все! Никто, кроме меня и Элины, не помнит, что творил этот ублюдок, а я помню. Я все помню! Я убил и его, и ее. Вы не в курсе, но я сделал это. Она все знала, будь она проклята!

– Не знала! – протестует Иларий.

– Кто такая Элина?

– Элина и Марк тоже здесь… в темноте. Они боятся выходить, – скорбно поясняет Иларий.

– Элина – хранитель боли, – говорит Шинигами. – Никто из вас не помнит того, что происходило с нами, потому что Элина занимала тело и принимала любую боль и страдания на себя. – Парень яростно указывает на Алису. – И она не пыталась нас убить, в отличие от тебя. Никогда! Слышишь, трусливое ничтожество?

– Заткнись, – шипит на него Иларий. – Не смей так с ней разговаривать!

– Замолчите оба, – перебиваю я и заглядываю в заплаканные карие глаза Алисы. – Ты позволишь мне познакомиться с остальными? Я уверен, что им очень одиноко в темноте.

– Они не хотят выходить, – трясет головой девочка.

– Думаю, они боятся. Давай так. – Я улыбаюсь и беру ее за руки. – Отныне тебя больше никто не обидит. Я не позволю. Теперь ты будешь очень храброй, хорошо? И поможешь остальным стать бесстрашными. Иногда наши страхи – это то, что должно случиться, чтобы мы стали лучше и отпустили прошлое. Ты понимаешь, о чем я?

Алиса слегка кивает и волнуется, шаркая ступней по полу.

– Я могу попросить их появиться ненадолго.

– Отличная мысль, – подмигиваю я.

На свет выходят еще двое детей: мальчик с огромными серыми глазами в крапинку и девочка с рыжими косичками.

Я обнимаю Алису за плечо.

– Видишь, они здесь, а ты не спишь. Возможно, стоит дать им шанс?

Алиса жмется ко мне, и я осознаю, что, скорее всего, Макс прав: раньше каждая из этих личностей была частью сущности Алисы, но теперь ее душа раскололась, и я не уверен, что удастся собрать их всех воедино. Мне остается только помочь им сосуществовать. Может, когда-нибудь они разделятся окончательно или сольются, но пока…

Перед нами появляется дверь.

Я беру Алису на руки, целую в щеку и шагаю к свободе.

Удивительно, до чего доводят человека издевательства в семье. Многие убегают внутрь себя, я и вовсе сбежал из дома, а Алиса спрятала части себя за разными стенами, чтобы отец не смог до них добраться, чтобы жить в мире, где отец любит ее, а всю боль отдавать кому-то другому. Быть любимым – это то, чего хочет любой ребенок.

Это то, чего нас лишили.

Я оказываюсь в лабиринте и выдыхаю. Получилось. Я справился. Но когда я поворачиваю голову, ожидая увидеть Илария, – слова застревают в горле. Илария нет. Алисы тоже. Зато есть тот, кого я никак не ожидал увидеть.

Шинигами.

* * *

– Какого черта? – ахаю я.

Шинигами ухмыляется. Металлические сережки в его ушах, пластины на ремнях, пуговицы и десятки замков – блестят в свете кровавой луны. Парень весь в коже: черная тяжелая куртка и джинсы, майка с пятнами под кровь, а его ботинками можно пробить стену лабиринта. Чем-то он похож на байкера. Совсем как Виса. Однако для байкера Шинигами худоват, хоть его шрамам позавидовали бы и самые отбитые из мотоциклистов. Я удивлен, как у него вообще мог бы сохраниться глаз после глубокого разреза от скулы до брови.

– Здравствуй, дорогой друг, – выплевывает он со смешком и кланяется. – Ты меня вытащил, и я в долгу перед тобой. Можешь звать меня Шини.

Он протягивает руку в перчатке с открытыми пальцами, такой же перчатке, какую мне велела носить Сара.

– Где…

– Отдыхают, – улыбается Шини, сверкая зубом, на котором сияет, черт возьми, бриллиант. – Астрал – моя территория, приятель.

Я подмечаю у Шинигами занятную манеру речи, она сопровождается активной жестикуляцией: он будто иллюстрирует каждое слово.

– Верни Лари!

– Зачем? – с искренним удивлением пожимает плечами желтоглазый. – Я полезнее.

Оскалившись, я очень уж хочу послать его, но отвлекаюсь на появление лучезарного Макса, который вопит, что нашел выход к воротам дома.

– Bonjour, – приветствует его Шини на французском. – Comment est la temps?

– Сегодня довольно багрово, – подхватывает Макс. – Не находите?

Я закатываю глаза. Одного психа мне было недостаточно, теперь их под боком комплект.

– Не дуйся, Рекс, – заискивает Шини. – Нам нужно выбраться отсюда, так? Мне это надо не меньше, чем вам, а Лари и Алиса – хреновые специалисты по выживанию. Так что радуйтесь! Вот он я!

– Ура, – салютует Макс невидимым бокалом. – А теперь погнали.

– Но…

– Время, Рекс, душа моя, – шелестит мне на ухо Шини и тянет за локоть, чтобы я шагал дальше по тропинке лабиринта.

Я наблюдаю за ним, выгибая одну бровь. Шинигами танцует, радуясь свободе, прыгает, хрустя камнями под массивными ботинками, и изображает знаменитую лунную походку Майкла Джексона.

– У тебя все нормально? – не выдерживаю я, разглядывая его странную радость.

Макс хихикает, наблюдая за нами.

– Нормально? У меня? – слишком эмоционально переспрашивает Шини. – Иларий ведь говорил тебе, что я маньяк, да? Говорил? – Этот придурок подходит и тыкает мне в грудь. – Я раньше за людьми охотился, коллекцию собирал из их пальцев, а потом попал в этот блядский дурдом, где все возрождаются. Как мне, по-твоему? Легко? Нормальные маньяки ночью по улицам шастают, а я даже за ворота выйти не могу!

– Сочувствую твоей утрате… – с каменным лицом произношу я низким голосом.

Макс тоже изображает наигранное, даже переигранное сочувствие: едва не плачет, прижимая ладони к сердцу.

– Пошли уже, – рычу я, уставший от этих двоих.

Пока мы шагаем по лабиринту к выходу, я раздумываю, не запечатал ли я случайно личности своих друзей? Шинигами выглядит до того лучезарно, что мой страх растет в геометрической прогрессии и сводит с ума. Последнее, чего бы я хотел, – прогулки по лимбу с маньяком в байкерских шмотках.

Мы выходим из лабиринта и останавливаемся у тропинки в лес.

«Ищи нас там, где бога нет… – приглушенно поют голоса в моей голове, – ищи в лесах забвенных…»

Я вдруг вспоминаю свой сон в ночь Рождества, и на меня снисходит озарение: это были сестры Сары. Они звали меня! Звали… в лес потерянных? Но зачем?

Перед тропой в туманную чащу стоит указатель на каменном столбе. Красный, но с белым прямоугольником посередине и надписью на неизвестном языке. Что-то он мне напоминает… гадство, ну точно, он поразительно похож на дорожный знак, который приносил на Новый год Макс.

– Эй, ты чего удумал? – ругается Макс.

Он хватает меня за рукав, когда я делаю шаг в сторону леса.

– Меня зовут…

– Конечно, зовут. Чтобы сожрать! Даже не думай, лес – это место, где умирает дух, – читает нотации колдун.

– А я бывал там, когда покидал тело во снах. – Шини воодушевленно потирает ладони. – Не лес, а восторг! Каждую минуту раздается чей-то душераздирающий крик!

– Я не знаю почему… но я уверен, что должен пойти туда…

– Совсем спятил, – противится Макс, перекрывая мне дорогу. – Заблудишься!

– Я его сопровожу, – вызывается Шини.

– Спасибо за предложение, но нет, – твердо заявляю я, а сам завороженно смотрю на мерцающий дорожный указатель.

– Тебя бесполезно переубеждать, да? – вздыхает рыжий колдун. Видя, что я хочу коснуться указателя, он больно шлепает меня по пальцам и предупреждает: – Эй, знаки не трогать! Это порталы, дурачок. Как затянет куда-нибудь, охренеешь. Короче, я с тобой, а то натворишь дел.

– Нет, – строго отрезаю я. – Это мое решение. Я пойду сам. Если меня ждет смерть, то приму ее один.

– Рекс…

– Макс, не теряй времени. Лучше придумай, как нам вернуться в мир живых.

– Ладно, братец, тогда я пойду искать способ войти в дом. Обратный портал должен быть там. Только помни: чем глубже в лес, тем сильнее запах смерти.

Я киваю, и Макс уходит в сторону дома на холме, а вот Шинигами с безумной улыбкой смотрит на меня.

– Ты тоже уходи.

– О-о-о, ты за меня волнуешься? – сладко щебечет он и повисает у меня на шее. – Как же мило!

– Не за тебя, – протестую я. – Вместе с тобой погибнут те, кто мне дорог.

– Значит, твоя любовь распространяется и на меня. – Он целует меня в нос, и я со всей силы отталкиваю его.

Хохоча, Шини падает в сухую серую траву. Я разворачиваюсь и бреду в чащу, но желтоглазый догоняет.

– Прочь! – злюсь я. – Иди с Максом.

– Ой, бегу, волосы назад!

– Я серьезно!

– Не трать слова, mon amour…