– Вор!

Я пытаюсь подняться, но не могу и беспомощно закрываюсь руками. Отец ударяет по плечу электрическим проводом, ударяет за то, что я вытащил деньги из его кошелька. Я этого не делал, но отцу перечить нельзя.

– Кража – ужасный грех, Рекс! Ты будешь гореть на восьмом круге ада, на восьмом! Ты этого хочешь? Щенок неблагодарный!

От ударов проводом остаются синяки, на предплечьях лопается кожа, но я стараюсь не убирать руки от головы, чтобы отец не попал по лицу, иначе он накажет меня и за это. Его серые глаза блестят начищенными монетами. Запутанные черные волосы вздымаются. Рот искажен от ярости. Отец кричит все громче.

– Встань на колени и молись! Встань, кому говорю!

Он поднимает меня за шиворот и толкает к стене. В свои семь лет я очень щуплый, так что отец с легкостью швыряет меня как вздумается и называет собачьим отродьем. Моя мать была сукой. А я пошел в нее. Не знаю, кто она на самом деле. Я ее едва помню. Роскошные светлые волосы, задумчивая и худая – вот и все воспоминания о ней, даже лицо ее я помню смутно, ведь в доме нет ее фотографий.

Я обязан помнить главное: мать бросила меня, а отец посвятил мне жизнь. Возможно, я виноват, возможно, я хожу во сне как одержимый, и отец прав: я вор… и должен заплатить за это.

Зажмурившись, я жду удара и обливаюсь слезами, но ничего не происходит. Когда оглядываюсь – отца нет. Я моргаю, стараюсь не шевелиться. Невозможно угадать, ушел отец или подслушивает и внезапно выскочит из-за угла с ремнем. В одну минуту он читает мне сказки на ночь и целует в лоб, обещая защищать, а в следующую – вскипает от нуля до тысячи градусов и тащит за волосы в подвал.

Отец заходит в комнату, качая головой, и окидывает меня печальным взглядом.

– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя, – говорит он, садясь рядом и гладя меня по макушке. От него исходит запах ладана, дыма и спирта. – Зачем ты вынуждаешь это делать, Рекс? Почему не можешь вести себя хорошо? Я боюсь за тебя, – он обнимает меня, – так боюсь, так люблю…

– Прости, папа, – всхлипываю я. – Прости, пожалуйста.

Отец тоже рыдает. Меня охватывает паника. У отца есть одна излюбленная схема, к которой он прибегает, и начинается она с признаний в любви, а потом…

– Не надо, – умоляю я, стараясь выскользнуть из мозолистых ладоней. – Я больше не буду, не буду!

– Я не хочу, чтобы бог наказал тебя, ты знаешь, как я этого не хочу, и знаешь, что делают с ворами…

– Нет, папа!

Меня мучит странная мысль, что отец всегда любил рассказывать о том, какой он горячо верующий и правильный, а на самом деле он легко мог украсть что-то в церкви. Это в духе отца – оправдывать свои поступки благими целями.

Я выпадаю из размышлений, словно не своих, когда отец тащит меня на кухню.

– Прости, я больше не буду! – вою я, когда отец прикладывает мою ладонь к горячей конфорке.

* * *

– Ты заставил это сделать, – вздыхает отец.

Он тащит меня к дверям подвала, пока я воплю не столько от боли, сколько от ужаса, что никто не поможет. Я совершенно один. Отцу нельзя перечить. Его не одолеть. Он – все. Он – весь мир.

Отец подхватывает меня и несет в подвал, бросает на холодный бетон и наручниками пристегивает мою руку к трубе.

– Сегодня ночуешь здесь. Ты наказан. Тебе придется подумать над своим поведением.

Я молча наблюдаю, как отец поднимается по лестнице и запирает дверь. Молить его бесполезно. Наказание станет строже. Бог непоколебим. Он любит меня. Он знает, как лучше.

* * *

Каждый день я мечтаю о побеге, но это бесполезно. Отец найдет меня. Нельзя спрятаться от бога. Он видит все.

Дрожа от холода, я смиренно жду, когда отец вернется, чтобы выпустить меня, сижу, не двигаясь, третий час. Подвал – темный, сырой и страшный. В двух метрах от меня моргает лампочка. Я жмурюсь и боюсь смотреть по сторонам: в углах мерещатся чудовища, о которых отец любит рассказывать, они приходят из ада за такими, как я. И они заберут меня. Я стараюсь смотреть на свои колени, и больше никуда. Мне ничего и не разглядеть. Свет моргает редко, а в подвале слишком темно. Иногда я замечаю мышей, слышу их шуршание и гул ветра за стенами дома.

Я вытираю нос о локоть и понимаю, что здесь есть кто-то еще…

Голос.

Какой-то шепот.

Но я не понимаю, чей он. Голос пугает. Может, отец прав и за мной явился демон? Господи… силуэт. Что за силуэт? Я закрываю глаза. Чей голос в моей голове? Не разобрать слов. Кто следит за мной? Я открываю глаза… ничего. Одна тьма. Передо мной появляется зеркало, и я смотрю на себя… нет, это не я, это кто-то взрослый – он голубоглазый и черноволосый, как я, но он взрослый.

Снова шепот…

Над головой топор, у горла нож…

Кто этот человек? Что за песня?

Шагни за дверь…

Песня становится громче. В зеркале появляется еще один мужчина, у него черные глаза, мантия, когти… он вонзает нож в шею моего странного отражения…

И там умрешь…

Я моргаю. Передо мной вновь подвал, но я больше не один – рядом кудрявый рыжий парень, на котором три коричневых плаща. Он грязный. И улыбается. Он садится на корточки, заглядывая в мое лицо, и вскидывает брови, видя кружку с водой, кусок хлеба и деревянный большой крест – все, что мне оставил отец.

– Где твоя одежда? – спрашивает парень, накидывая на меня один из своих плащей.

Он ковыряется в замке наручников булавкой, которую вынул из внутреннего кармана. Я вжимаюсь в стену. Железные путы падают с запястий и звенят о бетон.

– Я не успел надеть футболку, когда папа меня разбудил, – бормочу я, рассматривая незнакомца. Мне кажется, что я его видел раньше. – Кто вы?

– Дядя Макс.

– Я вас не помню.

Он кладет ладонь мне на плечо.

– Я пришел спасти тебя.

– Вы не сможете.

– Верно, – соглашается он, берет меня за руки и поднимает. – Зато ты сможешь.

– Пожалуйста, уходите…

Макс аккуратно осматривает ожоги на моей коже.

– Это сделал отец?

Я хочу сказать: «Да, он!», хочу прижаться к незнакомцу и кричать во весь голос, но не могу открыть рот. Если я скажу плохо об отце, он побьет меня… если расскажу, кого он пытает в сарае, то он сделает со мной то же самое…

– Твой отец – сумасшедший садист. Ты знаешь? – спокойно спрашивает Макс, гладя меня по голове. Я всхлипываю, утыкаясь в его грудь, и он продолжает: – Я знаю, ты его боишься. Когда-то я тоже боялся.

– Кого?

– Своего дядю. Он лупил меня почем зря. – Макс задевает взглядом крест. – Хотя я был инвалидом до тринадцати лет и с постели толком не мог подняться, но… короче, я хочу, чтобы ты кое-что сделал, малыш. Верь мне.

Я озадаченно моргаю.

– Идем, – он тянет меня наверх.

Дверь заперта. Макс выламывает ее плечом. Я вскрикиваю и упираюсь, когда он выводит меня в гостиную.

– Слушай, – говорит Макс, садясь передо мной на колено. – Ты больше не будешь бояться отца, понял? Я рядом. Он не сможет тебе навредить. Я хочу, чтобы ты дал ему отпор.

– Но…

– Ты справишься, парень.

– Рекс?

Я оборачиваюсь. Отец стоит в дверях кухни и смотрит на меня удивленно. Макса он будто не замечает.

– Что с тобой, сынок? Почему ты в одних штанах? – спрашивает отец, делая вид (или не делая), что не знает, почему я почти голый или избитый. – Господи, Рекс, – он идет ко мне, а я шагаю назад. – Ты так плохо выглядишь.

Отступая, я случайно задеваю локтем иконостас в углу. Статуэтка ангела падает на пол. Кусок крыла откалывается. Выражение на лице отца меняется: теперь он сам похож на одержимого демонами. Отец хватает кочергу у камина и идет ко мне.

– Криворукая тварь, – рявкает он.

– Рекс, – зовет Макс. – Ты можешь его остановить, давай!

Но я лишь шагаю назад и упираюсь в стену, исступленно смотрю, как отец замахивается. Макс щелкает пальцами и перед глазами возникает образ Сары.

«Что бы ни случилось, я буду рядом… спасу нас обоих, я всегда буду держать тебя за руку… ты не одна… я буду с тобой… обещаю…»

Я резко хватаю кочергу, которую отец едва не опустил мне на голову. Мои руки… они не детские. И я смотрю на отца не снизу вверх.

Мы одного роста.

– Ты не боишься отца, Рекс, – говорит Макс, его слова звучат приглушенно, словно мы с отцом оказались в вакууме, а он за пределами нашего мира. – Не он твой настоящий кошмар. Ты боишься чувств, которые этот человек вызывает. Подумай, малыш! Давай же! Какую обиду ты таскаешь за собой всю жизнь?

– Я…

Глаза отца – черные, как у Волаглиона, он скалится и хочет наброситься на меня, но я блокирую удар, и мы стоим, упираясь в руки друг друга. Я взрослый. Я не беспомощный. Я могу ответить, могу избить отца, проучить, но…

Макс прав.

Дело не в этом.

– Всю жизнь ты доказываешь людям, что достоин любви, – продолжает Макс. – Отец должен быть защитой, должен заботиться о ребенке безусловно, а ты не получил ни любви, ни защиты и носишь эту боль в себе. Ты боишься привязываться к людям, боишься, что история с отцом повторится, но дыра в сердце растет и сведет тебя с ума, малыш. Не все люди как твой отец…

Я сжимаю зубы и отталкиваю отца, он падает на пол, и я размахиваюсь, чтобы ударить его вновь, ведь он бы это сделал, не пожалел бы меня, но, несмотря на все, что он со мной творил, я… не способен причинить ему вред. Поэтому я поднимаю отца за воротник рубашки и смотрю в темно-серые испуганные глаза.

– Я любил тебя, – выговариваю ему в лицо. – Я любил тебя, потому что ты был всем моим гребаным миром, любил даже тогда, когда ты издевался надо мной, ведь, кроме тебя, у меня не было никого.

Я отпускаю отца, и он вновь падает на пол.

– Ты хоть представляешь, каково маленькому мальчику жить в мире, где за любовь платят болью? Представляешь, что я чувствовал, когда делал тебе подарок на день рождения, а в ответ был избит садовым шлангом?

Моя ступня врезается в его живот.

Взглянув на отца, который корчится, но не поднимается, я понимаю, насколько он жалок – настолько, что ненависть, закостеневшая внутри, трещит и рассыпается.

– Ты отвратительное создание, мерзкий человек и ужасный отец, – выговариваю я и бью его кулаком в челюсть, но рука проходит насквозь.

Отец растворяется дымом.

Я опираюсь о колени, стараюсь отдышаться. Сердце колотится в горле.

– Ну как? – спрашивает Макс, хлопая меня по спине.

– Будто заново родился.

Комната трясется как при землетрясении, обои облезают, следом разрушаются стены и, наконец… весь дом исчезает.

Перед нами появляется дверь.

* * *

«Смирение – лучшее оружие против демонов, ибо они питаются нашей болью».

Эту фразу говорит Макс, когда мы открываем дверь и покидаем мой кошмар, оставляя за спиной пепел прошлого…

– Где мы? – спрашиваю я, разглядывая огромную кровавую луну.

Она переливается и освещает дом на вершине холма. Я присматриваюсь. Вылитый дом сорок семь! Только окружен не городскими улицами, а лесом и каменным лабиринтом, в котором мы и застряли.

– Мы в лимбе. – Макс разводит руки и весело кружится. – Добро пожаловать!

Теперь он в коричневом плаще на голое тело, темно-медных штанах и в огромных кожаных ботинках, его рунические татуировки сияют золотым светом, а рыжие волосы торчат во все стороны. У меня возникает ощущение, что даже его веснушки и светло-карие, золотистые глаза светятся и блестят.

В общем, выглядит он впечатляюще. На мне же мои обычные черные джинсы, такого же цвета кофта и полуботинки-дерби.

– А поподробнее?

– Какой ты нудный, – фыркает колдун и причмокивает: – Так, так, так… Значит, лимб, да? Это такое место, друг, где нет ни начала, ни конца. Кто-то поговаривает, что сюда души отправляются после смерти и скитаются, точно бездомные, пока не закончат какое-то до хрена важное дело, или их просто не пускают дальше, некоторые сбегают в лимб сами: всякие имбецилы и демоны, скажем, а кто-то просто любит здесь веселиться. Короче, нормальные люди сюда не суются из-за лютой аномальности этого измерения. В лимбе может случиться прямо что угодно, отвечаю. Ты совсем не помнишь, как попал в обитель демона?

– Я помню, что Волаглион отправил меня за дверь, а потом эта жуть с детством и… ты. Демон убил тебя?

– Не, – отмахивается Макс, кивая, чтобы я шел за ним дальше, в глубины лабиринта.

Мы стояли на возвышенности, и было видно, что находится за пределами каменных стен, теперь же нас окружают стены, сложенные из серого камня и обросшие плющом, а еще – двери. Очень много дверей. На каждой – табличка с чьим-то именем.

Между глыбами скользит легкий красноватый туман, обдает запахом болотной воды и крови: кажется, словно влага впитала в себя эту субстанцию, вместе с болью и страданиями ее хозяев.

Я поднимаю голову к черному небу и не вижу ни одной звезды.

– Я умудрился сдристнуть, – хвастается Макс. – Спрятался неподалеку, вышел из тела и отправился за тобой через эту дурацкую дверь. Кстати, Илария демон тоже сюда зашвырнул.

– Господи, и как его искать на такой огромной территории?

– У тебя со зрением плохо, да? – заботливо интересуется Макс и косится в сторону таблички на массивной двери.

На ней вырезана надпись: «Артур Кутелия». Вокруг двери растут подснежники. Моя дверь разрисована крестами. После нашего ухода она треснула и распалась на обломки, осталась лишь пустая каменная стена.

– Я понимаю, что они подписаны, но… их сотни!

– Успокойся, дорогуша, Лари я нашел, когда тебя искал. Просто не захотел наведываться в его дурдом. Оставил эту привилегию тебе. Иди за мной.

Алая луна вдруг вспыхивает, точно огненный шар, и лабиринт наполняется очень плотным красным туманом – он невыносимо смердит кровью и быстрыми потоками тянется к светилу. Я чувствую головокружение, хватаюсь рукой за выступающий камень, но пальцы соскальзывают, словно из-за густого тумана на стенах оседает слизь, и зарываются в заросли плюща. Ладонь обжигает. Длинные извивающиеся стебли растения вызывают жжение, как от крапивы.

Макс берет меня за предплечья, не позволяя рухнуть на пол без сил, и произносит:

– Vicissim fluxus…

Его светло-карие радужки и рунические татуировки на груди еще сильнее вспыхивают золотым светом.

– Все пучком? – уточняет он, трогая мой лоб.

– Что это было?

– Сбор урожая, – хихикает колдун. – Энергия душ, которую демон высасывает из жертв, когда они бьются в истерике от ужаса. Я, кстати, сначала не догнал, а затем как догнал! Он возвращает всех в детство, потому что в детстве наши страхи ярче, а эмоции сильнее. Гениально, да?

Я прочищаю горло, удивляясь восхищению Керолиди, потом замечаю силуэт за углом, но он вмиг испаряется.

– Как думаешь, мы в лабиринте одни бродим?

– Кто знает, – пожимает плечами Макс. – Из кошмара выбраться сложно, но реально. Только вот… что делать потом? Куда бежать?

– В лес.

Я оборачиваюсь и упираюсь взглядом в стены. Но когда мы стояли на возвышенности, за лабиринтом можно было видеть лесной массив.

Макс издает ироничное «ха!».

– Это лес потерянных, – таинственно шелестит он, размахивая мозолистыми пальцами у моего лица. – Хрен ты выберешься оттуда. О, а я чего хотел спросить! Твой кошмар… это правда или фантазия?

– Ну… всякое случалось, – бормочу я, потирая пальцы, которые припекает после встречи с ядовитым плющом. – Отец был очень изобретателен, когда придумывал наказания.

Макс сочувственно хлопает меня по плечу.

– Тяжко тебе пришлось. Ясно, чего ты такой нервный…

– Слушай, спасибо тебе, – искренне благодарю я, опустив плечи. – За то, что пришел на помощь.

– Ты один из нас. Как бы я тебя бросил? – Он весело подталкивает меня локтем. – И между прочим, я дружил с твоим дедом.

– Вы с ним и Висой были в одном ковене, верно?

– Ага, твой дед был крутым мужиком, – вспоминает Макс, уважительно поджимая губы. – Через него я, кстати, в ковен и попал. До этого слонялся без дела десятилетиями, постигал магические и… всякие там травяные науки, а как встретил Крамского, так начал на общее дело пахать: мы столько охренительных заклинаний вместе создали, столько дел провернули, ух! Ритуал у нас, правда, при вступлении в ковен был идиотский, надо было жмурика на кладбище откопать и оживить, ну, зомбака создать, понял? Молодняку помогали это сделать, но потом зомбак, бывало, сжирал колдунят. Я вообще целую поляну случайно оживил, и мы еле уложили это стадо обратно в могилки.

– И это придумал мой дед? Оживлять трупы, чтобы вступить в какой-то дебильный мужской клуб психопатов?

– Если бы ритуал вступления придумывал Сашка, то все вступали бы только в гроб. У тебя жесткий дед. Ему этих зомбаков уложить одной левой было, как в дерево харкнуть, так что он бы такую легкотню не придумал, он бы для новобранцев сообразил что-нибудь типа: спустись в ад и добудь кусочек Люцифера.

– Если мой дед был таким крутым, почему не справился с Волаглионом?

– Он крутой, а не всесильный, – разводит Макс руками.

Я размышляю, насколько мой дедушка и отец были разные, но в то же время одинаковые – фанатики, порабощенные своими страстями и травмами, и если насчет дедушки Александра еще есть сомнения, то насчет отца сомнений быть не может. Его паранойя превратила мою жизнь в кошмар. И этот кошмар куда хуже, чем то, что искусственно происходило за дверью, ведь это была работа демона, а я сознательно выбрал ненависть и страдания, всю жизнь тянул их за собой, как бетонную плиту.

Воспоминания о детстве всегда доставляли мне боль, но теперь… я ничего не ощущаю. Рана, которая мерзко чесалась, заросла, и, несмотря на то что мы находимся в гребаной тюрьме, я чувствую себя самым свободным человеком во всех измерениях.

– Как ты вообще познакомился с моим дедушкой? – невнятно интересуюсь я.

Макс проводит по своим медным волосам, гордо задирая подбородок.

– Он выкупил меня из сексуального рабства у богатых женщин, я раньше это… красивый сильно был… и они меня похитили, пользовались мной как хотели.

Я закатываю глаза.

– А если честно?

Макс понуро прячет руки в карманы.

– Я заснул на пороге его дома, и он об меня утром кувыркнулся.

– Теперь верю, – усмехаюсь я. – Кстати, а Менестреля тоже позвал Виса? Вы вместе спасать нас явились.

– Не, они с Висой не особо ладят. Менестрель пришел ради Сары, да и чувство вины его, знаешь ли, мучило.

– Чувство вины? У Менестреля?

– Ты о нас, поди, странного мнения, малыш, – обижается Макс. – Моя братия и их законы: плюй в друзей, ешь детишек, растлевай невинных дев да залей смолой посев… Нет, мы не настолько отбитые. У нас тоже есть принципы. Ковен – это семья, а ты колдун. Ты один из нас.

Я смущенно улыбаюсь.

Мы шагаем по лабиринту, и попутно я разглядываю двери. Они все разные: одни из металла, другие из дерева, у каждой свой цвет, узоры, одна даже была полностью покрыта льдом, словно там сидит ученый, у которого самый главный страх – наступление ледникового периода, или бедолага, который вернулся из ссылки в Сибири и боится, что его депортируют обратно. Я останавливаю взгляд на разломанных кусках дерева у стены и расколотой табличке с именем «Лавр». Любопытно. Тот самый нулевой пациент? Или тезка? И почему его дверь сломана, как моя? Я оглядываюсь, вспоминая, что видел какой-то силуэт. Может, этот парень следит за нами? Впрочем, кроме каменных стен и черного безжизненного неба над головой, я ничего не вижу, иногда появляется кровавый туман, но луна сразу засасывает его, оставляя лишь дымку.

– Ты знаешь, что происходит с теми, кого демон сожрал окончательно? – спрашиваю я, ежась после очередного наплыва тумана.

– Да бог его знает! Наверное, они отправляются в ад, во владения демона, и там тоже становятся пленниками. Кто знает, кто знает… Так мне начесал один из демонов, с которым мне довелось побрататься в юности. Веселый малый… Еще он говорил, что душа может быть уничтожена навсегда. По-разному бывает… кто ж поймет демонов! Но в одном я уверен: лишь очень сильные демоны умеют разрывать души окончательно.

– Так ад все-таки существует? – с сомнением произношу я.

– Ну… не совсем как ты представляешь. Ад – это другая планета. Там и шатаются демоны. Читал Данте? Красавчик путешествовал по их планете. Девять кругов ада – так-то разные дистрикты, где демоны держат похищенные души, а сами живут в столице – Пандемониуме. Говорят, творец разрешил демонам забирать неблагочестивые души, мучить их, а затем возвращать для перерождения.

– Перерождения?

– Не перебивай, – зевает Макс с таким видом, словно мы не в лимбе застряли, а гуляем по парку осенним вечером. – Думаю, Данте однажды попал сюда, в лимб. А это ведь часть астрального мира, который объединяет планеты, так что отсюда можно попасть и в ад. Оу… а ты, малыш, вообще знаешь, что такое астрал?

– Другое измерение? Скорее, не понимаю, где он находится… где мы…

– Астрал – вроде междумирья разных планет, этакая прослоечка, куда способна попасть только душа. Физическому телу туда хода нет. Вернее… епсель, короче, сложно растолковать, парень, это… просто другой уровень существования. Мы, типа, живем в трехмерной реальности, ну, когда находимся в физическом теле, а душа… другое дело, у нее есть, скажем так, иные органы чувств, но они в спячке, пока ты жив и бродишь по своей планетке, которая чисто визуальная, ну, верх, низ, начало, конец, да? А астрал и лимб в нем… блин, ну это измерение, которое не имеет никаких границ, ни временных, ни пространственных. Вселенная внутри вселенной, братец. В общем, не важно. Мы в лимбе, дружище, в очень поразительном месте, где демон организовал свою призрако-рабскую тюрьму-базу. Он огородил целый кусок лимба! Потрясающе!

– То есть…

– Не перебивай! – Макс тычет пальцем мне в губы. – Души в лимбе… они, короче, потерянные. В лесах на них охотятся астральные чудовища или демоны и похищают души на свою планету. Волаглион – демон, который для удобства создал некую тюрьму, а точнее… курятник. Души здесь – это курицы, несущие ему пропитание. Видимо, в какой-то момент он решил, что лимб ему надоел и он хочет жить в мире живых постоянно, а для этого нужен был неисчерпаемый источник. Он питается человеческим страхом, потому что страх – колоссальная энергия. И он создал это место, между миром живых и мертвых, оградил владения, нашел фамильяра, который бы следил за всем. Даже не представляю, где он умудрился взять фамильяра-человека. Гениальный демон, честное слово! Никогда не сталкивался с подобным. Он не просто пожирает души, он использует их как атомную электростанцию!

Макс до того воодушевлен и брызжет восхищением, что я не выдерживаю и фыркаю:

– Ну все, все, я понял, что ты фанатка Волаглиона. Я, так и быть, возьму для тебя автограф, когда его встречу.

– Уж не забудь! – подхватывает он.

Мы подходим к двери, созданной из разных кусков дерева, металла и стекла. На ней какие-то каракули, но видно, что это буквы, наложенные друг на друга, из которых жирнее и ярче всего выделяются три имени.

Иларий. Алиса. Шинигами.

– Шуруй к ним сам, – говорит Макс, хлопая меня по спине. – Я пойду искать выход из этой дыры.

– Ты издеваешься? Я не знаю, как их вытащить!

Я перегораживаю удирающему Максу проход.

– И я не в курсе. Помозгуешь. Просто запомни, что настоящая тюрьма – это их разум.

– Откуда ты знаешь, что Иларий не один?

– Я вижу его энергетику. Еще вопросы?

– Да! – кричу я. – Как. Его. Вытащить?!

Макс вздыхает и садится на землю, подпирает головой стену.

– Короче, друг, слушай. Когда я тебя увидел, то понял, что проблема не в отце. Да, он ее создал, но бороться тебе надо было с самим собой. Когда ты ребенок, сложно понять поступки родителей, если они психопаты. Сначала отец гладит тебя, жалеет, а потом избивает за любую провинность и называет ничтожеством. Ты считаешь, что проблема в тебе, что тебя любят тогда, когда удовлетворяешь ожидания остальных, понимаешь? Твой страх – это страх человека, которого недолюбили. А быть нелюбимым равно быть наказанным, быть неидеальным равно быть наказанным… и все в таком духе. Теперь Иларий… или кто он там. Почему он вдруг расщепился на разных людей?

Я разглядываю Макса с приоткрытым ртом.

– В тебе самом будто разные личности сидят, – констатирую я. – То как алкоголик разговариваешь, то как профессор. Если бы меня спросили вчера, я бы ответил, что ты вообще необразованный.

Макс оскорбленно ахает и вскакивает на ноги. От неожиданности я делаю шаг назад и втыкаюсь в стену, заросшую густым плющом с ярко-зелеными, угловато-лопастными листьями и синими мелкими цветочками. Тоненькие волоски на стеблях обжигают кожу даже сквозь одежду.

Я весь чешусь, пока Макс, выдернув меня из зарослей растения, весь взвивается и гордо заявляет:

– Дорогуша, у меня два высших образования! И одно в области психологии. Но эти ваши мирские дела… такая скука, хоть вешайся.

Он фыркает и отмахивается.

– Эм, ладно, – моргаю я. – Давай вернемся к Иларию… Он говорил, что над Алисой, их первой личностью, тоже издевался отец.

– Так-так. – Макс чешет свои рыжие лохмы. В астральном мире они не такие грязные, как в реальном, но торчат и пушатся, словно шерсть у испуганного кота. – Смотри, дружок. Те, кто в детстве страдал от жестокого обращения, любят прятаться от мира, скорее всего, так и произошло с Алисой. Она спряталась внутри себя, но кто-то должен был существовать, тогда пришли они…

– Кто… они?

– Другие личности, души, прошлые воплощения… не знаю! Я тоже не всевидящее око. Как человек с бумажкой психолога, я должен тебе втирать, что это один человек с диссоциативным расстройством, а как экстрасенс я не уверен. Хер знает, реальные это люди, скажем, люди из прошлого, или просто одна душа расщепилась. Мне вот кажется, что это несколько душ слепилось в одну. При жизни, может, и был один человек, который прятался от боли за другими личностями, но после смерти его душа в прямом смысле могла расщепиться и остаться связанной со своими кусками, а может, изначально в тело одного человека попало несколько душ, понимаешь? Или новые души случайно заняли тело из-за какой-то энергетической катастрофы у первородной души. Поэтому не зацикливайся на Иларии, тебе придется вытащить всех. Они – одно целое, но разные люди. Кем бы они ни были, твоя задача – объединить их. И не забывай, что у тебя мало времени. – Макс щелкает пальцами и исчезает, воскликнув на прощанье: – Чао, бамбино!

– Объяснил так объяснил!

После моего яростного крика дверь в дурдом Илария начинает звенеть стеклами между деревянных и металлических вставок, и почти с уверенностью можно утверждать, что она отреагировала на мою истерику как некое живое существо, и словно бы заревела диким зверем, вырываясь из хватки округлых камней. Похоже, все эти комнаты и есть их хозяева. Демон запирает мужчин в их собственной голове, их худших кошмарах – превращает их страхи в нечто материальное. Не знаю, смог бы я выбраться без Макса, однако ужас, который рождался при мыслях об отце, больше не покрывает льдом мои внутренности, не трескается и не режет тело до незаживающих ран, я… свободен, я будто бы свободен. Неужели то банальное обстоятельство, что я все ему высказал и отпинал, вырвало из моего подсознания кошмар всей жизни?

Нет.

Дело не только в смирении. Дело еще и… в Саре. У меня никогда не было человека, которого я боялся бы потерять больше, чем собственную жизнь.

С ее появлением все изменилось.

Она не вырвала у меня сердце, она его запустила, и я наконец-то почувствовал что-то кроме бесконечной боли и пустоты…