Щиколотки покрываются мурашками, когда я ощущаю порыв ветра и прикосновение трав, когда вдыхаю свежий воздух и впервые осознаю, насколько привык к своей готической тюрьме.

Дом нельзя покинуть. Никогда. Дом – моя клетка. Однако… стены исчезли, потолок сменился на чистое небо, дверь за спиной захлопнулась, испарилась, и я совершенно не понимаю, что происходит. Где я?

Неподвижный, я стою и прислушиваюсь к шелесту листвы, затем снимаю ботинки и носки, ступаю на сочную зеленую траву, на мягкую землю, чувствую между пальцев крохотные камни. В следующую секунду – я хохочу как ненормальный. Нет, правда. Как полный псих! Задыхаюсь от смеха. Я – вне дома! Я на свободе!

Птицы щебечут в ответ, лягушки с бульканьем скрываются в болотной воде между цветами. Я обхожу иву, склоняющую ветви над озером. В тени – на берегу, под салатовой фатой дерева – сидит ведьма. Подтянув к себе колени, она рассматривает золотую шкатулку.

Я останавливаюсь за ее спиной. Сара поворачивает голову. Должно быть, присутствие постороннего в этом волшебном месте ее поражает, она смотрит на меня округленными синими глазами.

– Что-то мне подсказывает, – говорит Сара серьезным тоном, – что когда я умру, то первым, что увижу на том свете, будет твоя саркастичная морда.

– Между нами связь, детка. Она притягивает друг к другу людей, которым суждено быть вместе.

Сара фыркает.

– Ты прирожденный таракан. Не избавишься: ни ядами, ни атомной бомбой. Везде выживешь. Везде пролезешь. Полезный талант, но вызывает желание прибить тебя.

Она кидает в меня тапочку. Шлепок подошвой о грудь, и я закатываю глаза.

– Значит, я вызываю у тебя желание?

Я сажусь рядом, игриво подталкиваю ведьму плечом.

– О да, – сексуально шепчет Сара и наклоняется ко мне. – Хочется взять толстый, длинный, твердый… клинок и воткнуть в тебя.

– Забавно. Мне хочется сделать то же самое. Правда, не клинком, но тоже кое-чем длинным и твердым.

Сара шлепает меня по колену.

– Ты неисправим. Как ты вообще узнал про это место? Инга рассказала? Я ее прибью, – ворчит она, поправляя взлохмаченные ветерком волосы.

– Боюсь, колеса автомобиля тебя уже опередили, – саркастично напоминаю я. – И вообще, Ини – хорошая девушка… ну, в целом. Брехливая, конечно, но неплохая. Так что не обижай ее. Это ты у нас роковая женщина, а Ини всего лишь пришла в этот дом за своим исчезнувшим женихом и попала в западню. Ей плохо. А я – все, что связывает ее с прошлым.

– Не расплачься, – язвит Сара, закатывая глаза.

– А если бы твой жених ушел, скажем, за молоком для кофе и по дороге его кто-то зарезал?

– Я бы расстроилась, что придется пить кофе без молока.

– Что ж, это на тебя похоже, – усмехаюсь я.

– Ты прав, нет смысла злиться на Ингу, меня бесишь только ты.

Она высокомерно взмахивает рыжими волосами.

– А ты знаешь, что за половое и агрессивное поведение отвечает одна и та же область мозга? – наступаю я. – Поэтому мальчики дергают девочек за волосы, а ты хочешь меня избить.

– Не льсти себе, Рекси. И прекращай подмазываться. Я не пойду против Волаглиона, можешь не стараться.

Теперь она смотрит сурово и в то же время сочувственно.

Гляньте, и сделать ничего не успел, а Сара уже раскусила, что к чему. Я настолько бездарный ловелас? Почему она всегда ищет подвох?

– При чем здесь Волаглион? Я хочу общения – не чтобы тебя купить, а потому что узнал секрет.

Сара выгибает брови.

– Какой же?

– Ты убила меня по приказу.

Она посмеивается.

– Это что-то меняет?

– Слегка. У тебя ведь не было выбора. Ты исполняла приказ. Оправдание так себе, но это лучше, чем ничего и… А, к черту! Расскажи о другом. – По ступне пробегает красный муравей, ныряет под штанину, щекочет ногу. Я нелепо лезу пальцами под одежду. – Что это за место? Ты говорила, что я не могу покинуть дом.

Она молчит, наверное, минуту, и в течение этого времени мой рот открывается и закрывается в предвкушении ответа.

– Мы в доме.

Я моргаю. Как это? В доме…

Запах земли, белых цветов на воде сладкий, терпкий. Кваканье жаб. Песни птиц. Ветер, ласкающий щеки. Рваные облака плывут беспорядочно, словно ими дирижирует пьяный маэстро. Солнце нагревает макушку. Я уверен, что нахожусь где-то далеко от проклятого дома.

– Если это шутка, то неудачная, – хмуро скриплю я.

На лице ведьмы вижу смятение.

– Это иллюзия. Просто очень реалистичная. Это одна из тайных комнат дома, которая заколдована Волаглионом, чтобы транслировать мои воспоминания. Он сделал ее для меня, ведь… мне тоже не покинуть города. Волаглион найдет меня где угодно.

Сара кидает в сторону озера маленький камень, он пролетает метров шесть над водой – и испаряется.

– Здесь ограниченное пространство?

– Именно, – вздыхает она, поглаживая узоры на шкатулке.

Я протягиваю ладонь к ее игрушке.

– Это музыкальная шкатулка?

– Она уже давно не играет. Сломалась.

Сара открывает крышку. Посередине кружится белоснежный цветок – такими же усыпано озеро.

– Это лотосы? Первый раз вижу их вживую.

– Сейчас их редко встретишь. Когда-то я проводила много времени на этом озере, мы называли его озеро тысячи лотосов… Да, их от силы штук сто, но нам нравилось так говорить.

– Нам? – осторожно уточняю я, рассматривая золотую шкатулку.

Сара колеблется, и я продолжаю:

– Это подарок? От кого?

– От мамы.

Следующую минуту мы сидим молча, наслаждаясь природой, а потом я вдруг слышу приглушенный напев, слетающий с губ ведьмы. Скорее всего, Сара неосознанно имитирует мелодию, которая когда-то лилась из шкатулки.

Ветер носит листья: они танцуют, кружатся, касаются поверхности озера и тонут в зеленоватой воде, где кончается их ритуальный пляс.

Я ныряю пальцами в прохладную грязь. Приятное ощущение…

С каждым днем я все больше становлюсь неодушевленной частью дома, частью его стен и мрака, но сейчас чувствую себя живым, пусть это и иллюзия.

Я подползаю к озеру и смываю грязь в прохладной воде. Ветер освежает каплями лицо. Жирная пиявка хочет прицепиться к моему запястью.

– Твоя мама тоже была ведьмой?

– Нет, мне и сестрам дар передался от бабушки, – пожимает плечами Сара.

– Он передается по наследству? Через поколение?

– Обычно по женской или мужской линии. Чаще – через поколение. Но это не правило. По-разному бывает.

Сара с любопытством рассматривает меня, но быстро переводит взгляд обратно на озеро. Она знает обо мне то, о чем я сам не подозреваю. Возможно, перед тем как убить, демон изучил весь мой род, и Сара в курсе, как жили мои предки, кем они были. По ее логике, дар мне должен был передаться от деда. Но какого? Отца матери из Англии? Веселый был дедушка, но вряд ли… О втором дедушке я ничего не знаю. Отец вычеркнул его из своей жизни, когда дед бросил их с бабушкой. Он сжег все фотографии. Все его вещи. Все! Он ненавидел деда… ненавидел своего отца. Как и я – сын – ненавидел его самого. Вот такая у нас цикличность. Сыновья ненавидят отцов.

Я вздрагиваю от собственной проницательности.

Сара заплетает косу и заходит в воду, совсем не боясь пиявок, она срывает лотос, вдыхает аромат, а потом возвращается на берег, садится рядом и любуется цветком.

– Когда мне было четыре года, мы сидели с ней на берегу озера, и мама сказала: «Если шепнуть в раскрывающийся лотос имя любимого, то он будет рядом всю жизнь».

Улыбка Сары затухает. Девушка сдавливает лотос в кулаке, одновременно издавая грустный смешок.

– Я прошептала ее имя. Спустя полгода мама умерла.

Откровение. Сара первый раз сказала мне нечто личное, глубокое. Как хороший друг, я обязан посочувствовать, однако… я, честное слово, не умею. Мои соболезнования или комплименты звучат точно проклятия.

Размышляя, я до боли сжимаю в пальцах острый камень.

В голове трещит электрический туман – он всегда пробуждается, когда я вспоминаю о собственной матери. Она бросила меня. Просто взяла и бросила. Я остался один, а вернее, попал во власть отца. Мне нравится фантазировать, будто отца не существовало, я вырезаю его из памяти, и наступает облегчение, но затем – ночами – я вижу сны. И он там. За прутьями решетки во дворе или перед самым лицом – проталкивает мне в рот какие-то таблетки, они горькие и оставляют привкус надолго, но действуют быстро, заставляют забыть то, что зовет меня за пределы стен, за пределы моей тюрьмы…

«Учись сопротивляться ветру в головах других. Они давно пали. Они глупы. Их ветер тебя поглотит».

Темнота. Решетка. Лицо отца. Черные глаза – такими они становились, когда его зрачок расширялся до невообразимых размеров или когда отец стоял в тени, а усталые впадины и мешки дополняли образ, превращая его в чудовище, которым пугают детей. Только вот этот монстр – мой папа. Был им. Последний раз мы виделись в кафе на окраине города. И знаете что? Страх не ушел. Однако стал иным.

Передо мной сидел человек, в глазах которого дрожала угольная пустота. Шахта – где тоннели безумия спускаются до основания души, спускаются туда, куда не проникает луч благоразумия, и если кто-то умудрится упасть в эту шахту, то увязнет и станет жителем преисподней. Отец ничего не смог мне объяснить. Я умолял рассказать, зачем он так поступал, зачем разрушал мою жизнь, но передо мной продолжала сидеть статуя, которая утратила связь с реальностью, статуя, которой чужды эмоции, статуя, которая считает окружающих пешками Сатаны. Истинное знание подвластно лишь ему. Иногда отец напоминал мне смертника, который убивает во имя справедливости. Скажем, экологического террориста. Террорист был пойман, но вину не признал и проклял человечество. Ведь в его голове он прав, и все вокруг еще пожалеют.

И я пожалею…

Я возвращаюсь из мыслей, беру ведьму за руку и мрачно выговариваю:

– Сожалею…

– Будь у меня сила, как сейчас, я бы оживила ее, – уверенно заявляет Сара.

– В четыре года?

Ведьма опускает голову. Все ясно. Ей нравится так думать. И кто я, чтобы спорить?

Я вздыхаю и продолжаю:

– Иногда смерть лучше. Страдают не мертвые, а живые. Ей хорошо там.

Ведьма закрывает глаза. Я тяну ее за руку и прижимаю к себе. Она не сопротивляется, позволяет мне заключить ее в объятия. Разговоры о смерти нагоняют на нас обоих беспорядочные мысли – будто рой пчел, они налетают и жужжат в голове, убивают горьким ядом. В таких ситуациях нужно уметь переключаться. Я хочу сблизиться с ведьмой, а не доводить ее до слез. Или именно это мне и нужно? Общее горе. Горе способно объединять даже врагов.

Поглаживая Сару по спине, я замечаю рядом блокнот с зеленой обложкой. Сара отстраняется. Я шустро хватаю блокнот (который, между прочим, она прятала под задом), но ведьма пытается выдернуть блокнот обратно, причем очень настойчиво и со злостью. Отлично. Это что-то важное.

Я открываю его и понимаю, что это не блокнот, а альбом. Удивительно, но первые фотографии в нем – не фотографии, а нарисованные маслом портреты.

– Что за дурацкая манера брать чужие вещи? – ругается Сара.

– Не более дурацкая, чем вырезать чужие сердца.

Сара пихается локтем, но я умудряюсь пролистать несколько страниц. В альбоме фотографии мужчин. Под портретами – имена. Это все убитые ведьмой? Я открываю последнюю страницу, в теории ожидая увидеть свое лицо, но вижу шатена с родимым пятном на скуле. Год – одна тысяча девятьсот двадцать третий.

– А где остальные? Перепись жильцов некачественная у вас, гражданка, – подтруниваю я над Сарой, которая отбирает свой драгоценный альбом.

Внезапно она чертыхается и запрыгивает на меня. Мы падаем на траву. Смеясь, я обхватываю талию девушки и прижимаюсь носом к ее шее, вдыхаю запах лаванды и шалфея, откидываю альбом в сторону, стараюсь подмять ведьму под себя, и она шлепает меня по лбу. Ругается. Царапается. Ногти проходят по моему виску. Кожу щиплет. Видимо, остались порезы.

Мы катаемся по грязи, пока не выдыхаемся. Сара сидит на мне, упирается в траву; и я отмечаю нечто интересное: она смотрит на меня совсем иначе, жадно ощупывает горящим взглядом.

Я стараюсь игриво улыбнуться, но есть идиотское ощущение, будто я чужд сам себе. Не романтик я. Чувствую себя глупцом. Однако момент удачный, пора что-то предпринять. Я вижу свое лицо в зрачках ведьмы… расширенных зрачках, вижу, как вздымается женская грудь под сиреневой кофточкой, облегающей и сексуальной, как Сара любит. И штаны у нее тонкие, подчеркивают изгибы. Ух и ах! Великолепна…

– О чем думаешь? – спрашивает ведьма.

Нежная ладонь касается моей щетины, гладит. Я сглатываю сухим горлом. Чувствую жар. Не свой. Ее… Да-да, она горит в моих руках. Я огонь, а ведьма – факел, который вспыхивает, когда я к ней прикасаюсь. Что будет, если пламя станет неконтролируемым?

Сара мягко проводит пальцем по моей коже – там, на шее, где бьется пульс. Я приподнимаю край ее кофты, касаюсь гладкого живота, задеваю шрамы, оставленные демоном, провожу выше, к груди. Она вздрагивает, хочет отстраниться, но я удерживаю. На мое лицо падают рыжие пряди.

– Ты не виновата, – выдыхаю я, притягивая Сару.

Мы едва не припадаем друг к другу губами. А стоило бы… Вкус… мне нужен ее вкус… и стоны…

– Мм?

– Не виновата ни в чем.

– Зачем ты это говоришь? – тихо спрашивает Сара.

– Мне это важно.

«Их ветер тебя поглотит».

Есть слова, которые нельзя забыть, отец. Я хочу поглотить чувства ведьмы, но вместо этого теряю контроль. Хуже всего то, что осознание факта на поверхности, однако выбраться из ловушки не могу. Я обречен сгнить в этом проклятом доме, засохнуть, как моль, которая не поборола желания лететь на свет лампочки и оказалась в ловушке четырех стен.

Одно прикосновение ведьмы – и разум отключается, словно двигатель автомобиля на полном ходу, съезжает с дороги, прямо в ее сладкий плен. Ближе, ближе… к теплу. Единственный поцелуй – и взрыв. Я забуду обо всем. Не знаю почему, но Сара мне нужна куда больше, чем кажется, и дело не только в моем гребаном плане, я с первой нашей встречи смотрю на нее, как помешанный псих.

– Почему? – пристально разглядывая меня, спрашивает Сара.

Ты – моя жизнь.

Ты – единственный шанс вернуться.

Ты – все, что у меня есть.

Эти фразы звучат в голове. Я ласкаю женские бедра, поглаживаю их внутреннюю сторону и чувствую отдачу, – не желанную моей ведьмой, но неизбежную.

– Ты – все, что у меня есть, – повторяю я вслух последнюю мысль. – Все, что у меня будет в течение следующих десятилетий, которые будут тянуться куском смолы. Хочу быть рядом с той, кто не виноват в моей смерти, кто может стать другом, кого можно… полюбить.

Сара замирает. Во взгляде читается грусть. И страх. Я и сам боюсь, боюсь, что она вновь убежит. Нельзя допустить. Это тот самый момент…

Я дергаю ее на себя и припадаю к влажным губам.

* * *

Рекс придавливает меня к траве, терзает губы поцелуем и запускает ладонь под мою кофту. Я хватаю его руку прежде, чем она сжимает грудь.

– Что-то не так? – усмехается он.

– Ты меня целуешь.

– Разве ты против? – сексуально шепчет Рекс.

Я упираюсь в его плечи. Против? Нет. Не против. Совсем. В этом и проблема!

– Слезь с меня.

– И не подумаю.

– Между нами ничего нет.

– Есть. Еще как есть.

– И не будет.

– Будет. Я не стану отрицать своих чувств. Ты ведь знаешь, как я хочу, да? Не можешь не видеть… хочу ту, о ком не имею права даже думать, хочу свою убийцу. Жажду, помилуй господи! Ты еще и продолжаешь меня соблазнять, играешь со мной. Ты смеешься надо мной!

– Рекс!

Мы смотрим друг другу в глаза. С раздражением я отмечаю, что он безумно мне нравится. Во всех смыслах!

Оливковая кожа. Сильное тело. Небесные глаза – всегда саркастичные, сейчас слегка агрессивные. И непробиваемый нрав. Я хочу того же, что и он. Хочу! Он желает меня. Ненавидит себя за это. И я ненавижу. Ненавижу эти чувства… к нему.

Я устала сопротивляться, невыносимо устала, но…

Рекс нежно проводит по моему позвоночнику. Имбирное дыхание на губах. Его руки горячие – вызывают дрожь. Пальцы гладят поясницу. Вверх. Вниз. Опускаются. Снова поднимаются и расстегивают лифчик.

– Не смей, – шиплю я, выкручиваясь из его объятий.

– Это такая боль, Сара… жгучая боль, – продолжает он шептать мне на ухо, прижимаясь бедрами между моих ног. Я чувствую его эрекцию и сглатываю, понимая, что мое тело отзывается на этого мужчину не меньше. Однако этого нельзя допустить. Рекс же соблазняет меня все настойчивее: – Пламя разгорается, и я сгораю в нем день за днем, из часа в час, не получая ответа, осознавая, что именно ты разрушила мою жизнь, а я такое чувствую… к тебе… это такая боль, такое желание… я схожу с ума.

Я снова сглатываю. У него взаправду взгляд сумасшедшего. Надо было прогнать его сразу, когда начал меня касаться, а не вести беседы, не реагировать на флирт (идиотский, но нужный мне!). Только вот отыгрывать назад поздно. Надо оттолкнуть его. Раз и навсегда. Дать понять, что вместе нам не быть, что помочь я ему ничем не могу!

К запаху имбирного печенья и виски примешивается аромат лилий, воды и скошенной травы. Запах прошлого…

Теплая ладонь зарывается в мои волосы на затылке. Рекс прижимается губами к моим ключицам, оставляет след из поцелуев до подбородка, плотнее накрывает меня собой. Я ощущаю его возбуждение. Каждое прикосновение. Его язык на мочке уха. Что я делаю? Что делаю? А что он делает?

Он запускает руку под мою кофту и ласкает пальцами мои соски под расстегнутым лифчиком, шепчет на ухо все, что он мечтает со мной сделать, а я лишь тяжело дышу в ответ, не имея представления, как заставить себя оттолкнуть его. Я совершенно потеряла контроль. Еще секунда – и Рекс разорвет на мне одежду, он разве что волком не воет от жажды, дышит как бешеный, но затем чуть приподнимается надо мной… и останавливает свой порыв, смотрит мне в глаза. Сдался? Передумал? Меня кидает в жар. Он отстраняется, и от меня будто отрезают кусок, лишают самой себя, забирают дыхание. Оно одно. Одно на двоих. Мы дышим друг другом. Тяжело. Медленно. К черту!

Я обхватываю шею Рекса и тяну обратно… целую его, а он набрасывается в ответ, – жадно, страстно, кажется, что Рекс взорвал в себе какой-то барьер, который сдерживал его, и теперь ничего его не остановит.

* * *

Клянусь, я обезумел, чувствуя во рту ее язык, ощущая движение навстречу… отклик! Она запускает ладонь в мои волосы, обхватывает мои бедра ногами, и пожар, рвущийся изнутри, уничтожает меня, голова пустеет. Есть лишь две мысли. Первая – Сара отвечает на поцелуй, вторая – рядом с ней план летит в бездну, она сводит с ума. А для нее это просто игра?

Я пытаюсь снять с нее кофту. Сара вдруг замирает, упирается мне в грудь.

– Нет… прошу, – шепчу я, стараясь поймать ее губы вновь, однако ведьма хочет остановить меня.

Сопротивляйся… да, ударь меня или… стони, стони хоть от злости, хоть от удовольствия. Плевать! Меня это не остановит. Безупречная. Взъерошенная. Дикая!

– Подожди, – ее стон на придыхании.

– Ты мне нравишься. – Я ретиво целую ее шею. – Я нравлюсь тебе. Расслабься и… иди ко мне. Ну же…

Я расстегиваю пуговицы на сиреневой кофте. О мой бог, как же Сара мне нужна! Она упирается мне в плечи, плачется о том, что все это неправильно, а я приспускаю чашечки бюстгальтера девушки и втягиваю в рот ее грудь, ласкаю языком и рычу, чувствуя, как Сара со стоном выгибается подо мной, мечтаю срочно стянуть с себя штаны и присвоить ее, остаться с ней на этом озере до следующего дня, а лучше на неделю, пока она не поймет, что мы созданы для этого – дарить друг другу удовольствие, а не боль…

Однако спустя мгновение ее локоть прилетает мне в нос. Я вою от боли (или досады?) – вижу в глазах ведьмы ярость.

– Никогда так не делай! – кричит она. – Никогда! Идиот! Придурок!

Я не сразу нахожусь с ответом.

– Ты ответила, – недоумеваю я. – Я…

– Чушь! – яростно противится Сара. – Это… не смей, не смей так делать!

– Почему?! – Я впиваюсь пальцами в ее плечи. – Когда я появился, ты сама соблазняла меня, что изменилось?

– Нельзя нам, ты… ты не понимаешь! Тогда все было иначе, тогда я…

Тишина.

Долгая пауза, какая бывает в неловких ситуациях, когда вариантов действий нет, но надо предпринять хоть что-нибудь.

Момент ушел. Я облажался. Сара отползает в сторону. Молчание. Минута. Две. Вечность…

Пауза переходит в стадию беременности.

Вскоре я оглядываюсь и ошарашенно давлюсь вопросом:

– Это кто?

Взъерошенная Сара поворачивается по направлению моего указательного пальца, а показываю я – на девочку. На рыжую малышку в белом платьице. Умилительное создание. Огромные синие глаза. Носик кнопкой. Она душераздирающе прекрасна, ходит с корзиной вокруг березы и собирает розовые цветы, а рядом – под изумрудными ветвями – лежит белая лошадь, тихо фырчит и словно разговаривает с малышкой.

На меня снисходит озарение.

Это девочка с картины. Той самой, которая стоит в спальне ведьмы.

Я встаю, хочу приблизиться к юной гостье, но Сара хватает меня за предплечье.

– Ты чего? – брыкаюсь я. – Это ведь ты, да?

– Пошли отсюда, просто… уйдем.

От ее добродушия и следа не остается, да и настороженное выражение на лице мне совсем не нравится.

– Ой, брось! Ты прямо куколка фарфоровая, – восхищаюсь я. – Посмотрите только. Прелесть! Нет, правда. Булочка какая…

Сара поджимает губы.

– Рекс…

– И как такая сладкая вишенка умудрилась стать стервозиной?

– Рекс, идем!

Мрачная Сара тянет меня за собой, а я упрямо наблюдаю за тем, как маленькая девочка что-то рассказывает греющейся на солнце лошади. Рядом с нами возникает дверь. Сара толкает меня, но я не двигаюсь. Появляются еще несколько детей. Малышка крепко сжимает в левой руке светлую гриву лошади, а правой хватает корзину с цветами.

– Чего она боится? Точнее… ты? – спрашиваю я бледную ведьму, но она не шевелится.

Синие глаза пусты, некий самогипноз.

Дети подходят ближе, тыча друг в друга ветками. Малышка кротко поднимается на ноги, обнимает корзину.

– Чокнутая здесь, – фыркает девочка с двумя черными косами. – Пошли лучше к колодцу. Я видела там кусты с земляникой.

– Там жарко, вечером пойдем. Я хочу здесь посидеть.

– С ней?

– А она уходит, – громко заявляет другая низкорослая девочка, которую вздутое оранжевое платье превращает в апельсин.

– Не трогай ее! Мама говорит, что она прокаженная.

– Ты чего ползала вокруг дерева? – возмущенно кричит девочка-апельсин. – Задумала что-то?

Маленькая Сара крутит головой, не поднимая глаз.

– Врет. Мама говорит, что ее семейка порчу на всех навела. А эта, видишь, насобирала тут мухоморов. Посмотри, посмотри! Проклятая!

– Она лошади что-то шептала, когда мы подходили, затоптать нас хотела.

– Не хотела, – вдруг подает голос малышка.

– Оставьте ее, – отмахивается единственный мальчик среди них. – Мои говорят, что к таким нельзя прикасаться.

– Я хочу сидеть здесь! Убирайся!

Девочка с косами бросает ветку в сторону Сары. Другие тоже громко гонят ее, кричат и дразнят. Затравленно озираясь, маленькая Сара прижимает к себе корзину и молчит.

Взрослая Сара настойчиво тянет меня за руку, но разум мой в помутнении, я будто вышел в астрал. Мерзкое чувство беспомощности. Дети кричат где-то далеко. Голоса приглушенные, но ясно, что вопят они почти хором, и эти вопли не что иное, как оскорбления и проклятия в сторону девочки.

– За что тебя унижали? – спрашиваю я, хотя сам уже знаю ответ.

В синих глазах Сары – затаенная боль. И унижение. А вот в их маленькой версии у дерева – страх.

– Рыжая не собирается проваливать!

– Мне нужно ждать здесь, – едва слышно выдавливает маленькая Сара и прижимается к стволу березы. – Мне сказали…

– Кто? Твои чокнутые сестры?

– Может, у них сбор ведьм?

– Не сомневайся. Дьявола вызывать будут. Я знаю! Все знают. Из-за них беды в городе.

Девочка-апельсин что-то шепчет мальчику на ухо: он опускает на траву сумку и достает оттуда веревку.

В течение непозволительно долгого времени я наблюдаю и слушаю. Грязь. Насмешки. Оскорбления. Вокруг Сары обматывают веревку. Ее привязывают к дереву. Девочка с косами черпает из озера ком тины, пачкает рыжие локоны несчастной. Чокнутая. Прокаженная. Они повторяют одно и то же, иногда приправляют гадкими ругательствами.

Я вижу слезы в огромных синих глазах маленькой Сары, и весь мой мир осыпается на осколки, когда девочка с косами вытягивает ножик из кармана друга.

До меня наконец-то доходит. Это был не Волаглион. Демон не оставлял на Саре инициалов, их оставил куда более страшный монстр, самый жестокий из тех, кто проживает на планете Земля…

Человек.

Буква «В» на животе Сары означает «ведьма».