Сколько раз я ни пытался вернуться в гостиную – каждый раз натыкался на жгучий барьер. Не пройти. Оказывается, ведьма способна запереть меня в одной части дома, если захочет.

Чудесно…

Вроде здесь, а вроде нет. Никто не слышит меня и не видит. Крики и угрозы канут в пустоту. Так и должен чувствовать себя настоящий призрак?

Гнев не утихает, заглушает рациональные мысли. Я ищу ходы на первый этаж, потому что ясно слышу, что там происходит. Демон издевается над Сарой. Я должен помочь… и готов пожалеть ее, простить все гадкие слова и то, что она собиралась заживо содрать с меня кожу.

Или не готов?

Минуты растягиваются. Я ищу ответ. Здесь и сейчас времени не хватит, чтобы простить ведьму, это долгая работа, однако она спасла меня от Волаглиона. Я осознал это, когда вспомнил слова Илария: шрамы, оставленные демоном, не исчезают. Если бы он изуродовал меня… я бы таким и остался. Сара не допустила этого. И на растерзание я ее не оставлю.

Может, вылезти в окно и зайти через главный вход? Вряд ли. Скорее всего, снова наткнусь на невидимую стену. Сотни идей – и все тупые.

Я дохожу до спальни Рона, но крики Сары прекрасно слышу. Звукоизоляция, как в дырявой коробке. Колю палец об иглу на кофте, чтобы успокоиться, а затем врываюсь в комнату, хлопая дверью.

– Не понял. – Рон отбрасывает сигарету. – А ну убирайся!

Один. Без Инги. Хорошо. Только с каких пор он курит в комнате?

– Надо поговорить о Волаглионе. Забудь про Ини. Я не за этим пришел и… – Я вижу, как Рон прячет книгу под одеяло. – Это любовный роман?

Рон скалится и грозит мне кулаком.

– Попробуй кому-то сказать! Убью, блядь.

– А о чем читаешь? Развратный босс? Принц на белом коне? Или ты по эротике и дарку? Любишь, когда в девушку запихивают пистолет или лопату…

– Рекс… – Глаза Рона краснеют от злости.

Я складываю руки в молитвенном жесте.

– Что ты делаешь? – рычит он.

– Благодарю Бога за эту безлимитную возможность подкалывать тебя всю оставшуюся жизнь. – Я возвожу руки к потолку.

– Хочешь, чтобы я эту книгу тебе, блядь, в задницу запихнул?

Я шучу, но веселиться настроения нет, потому прикусываю язык и меняю тему:

– Ини, конечно, оценит твою сопливую душевную организацию, но сейчас мне плевать. Лари сказал, что шрамом на роже тебя наградил Волаглион.

– И?

– Ты хотел защитить Сару?

– Хотел. Ничего не вышло.

Я слышу очередной крик ведьмы и качаю головой. Рон удрученно отводит взгляд и ударяет пяткой по изножью кровати.

– Чувствую себя ничтожеством, – признаюсь я.

– Ты наблюдаешь это полчаса, а я – двадцать лет.

– Кто он?

– Демон, с которым у Сары заключен какой-то договор. И какого черта ты пришел ко мне? Мы с тобой чуть не размазали друг друга по стенам. Донимай расспросами Ларика. Он всегда рад твоему обществу.

– Потому что Волаглион покалечил именно тебя.

– Да он всех уродовал. Любит издеваться! Иногда оставляет шрамы в назидание. Он и исцелить их может, просто не хочет.

Я опять вспоминаю те ужасные линии на животе ведьмы – уродливо вырезанная буква «В».

– У Лари тоже есть шрамы?

– Не смеши. Он трус. Что угодно сделает, лишь бы Волаглион не гневался. Если надо – на колени встанет и обработает его.

– Ну ты загнул.

– Ларик – тряпка.

– Волаглион в ярости, что Сара не убила парня, который рисовал ее в спальне.

– Еще бы! Он ненавидит оправдания, не терпит неподчинения.

– Значит… Сара убивает, потому что демон ей приказывает?

– Она мышка, которая приводит сородичей в лапы кота. По большей части да. Иногда выполняет заказы, потому что Волаглион требует определенное количество мужчин в год. Так как все равно никуда не деться, она убивает за деньги.

– И все убитые отправляются за дверь?

– Не все… Кое-кого демон пожирает окончательно. Не знаю, уничтожается ли их душа полностью, и проверять не хочу.

Я не нахожу ответа. В голове один-единственный вопрос: Сара решила убить меня сама или по поручению Волаглиона?

И почему – меня? Чем я отличился на фоне остальных?

Опираясь спиной о дверной косяк, я заливаюсь дурацким смехом, чем вызываю недоумение Рона. Решив, вероятно, что я спятил, он поднимается с кровати, обмотанный простыней.

– На тебе, кроме этой тряпки, ничего?

– А тебя это как-то торкает? – прыскает Рон. – Это моя спальня. Хочу сидеть без трусов – сижу.

Он распахивает тяжелые шторы и открывает форточку, запуская в дом бодрящий воздух, снова берет книгу и ложится. В комнате светлеет. Коридор же пропитан тьмой. Гадкая угольная шахта. Рон так и сидит с простыней в районе паха. Интересно, как человек, который столько пьет и жрет, может иметь рельефный торс? И почему Рон такой лохматый?

Я принюхиваюсь.

Абрикосовые духи?

Возникает липкая мысль, что Инга здесь была не мимоходом. Смятые простыни. Запах. Довольный голый Рон…

Так, меня накрывает!

Детали выжимают дедуктивное мышление, как чертов фрукт, которым пахнет спальня, выдавливают из меня мякоть спокойствия и оставляют черствую шкуру агрессии. Я хочу кинуться на Рона, дать ему в челюсть книгой! Но сжимаю кулаки, скрещиваю руки и отворачиваюсь. Пока я таращусь на дохлого таракана, боковым зрением одновременно улавливаю движение в коридоре и выглядываю за дверь. Мимолетное колебание. Словно взмах крыльев летучей мыши.

Едва слышный шелест подошв…

Шустрый стукоток…

Тишина…

Вот оно. То чувство, когда за тобой следят, внимательно рассматривают, но не выходят из тени. Я удивляюсь собственному спокойствию. Там – во тьме – некто есть.

Кто?

Я различаю очертания мальчика – они только сейчас становятся отчетливыми, хотя маячат уже долго. Мальчик наблюдает, ждет… зашуганный белый котенок, прячет лицо и жмется по углам дома.

Олифер.

Какая встреча. Вылез из эфирных пустот. Других объяснений, почему я его так редко вижу, на ум не приходит.

– Ты куда пялишься? – спрашивает Рон, листая книгу и ругаясь, что не оставил закладку.

Я издаю невнятный звук, выхожу и закрываю дверь. Чернота… словно я ушел камнем ко дну, куда не достать ни солнцу, ни луне. Ладони вдруг касаются ледяные пальцы.

Ох и резко этот пацан появляется!

Мы тут все мертвы, но истинный призрак – только Олифер, который каким-то чудом светится в темноте, телепортируется и ни с кем не разговаривает, как примерный полтергейст. Его образом можно и детей, и взрослых напугать. У меня самого от него мурашки!

Наш примерный призрак тянет меня за собой.

– Стой, куда мы идем?

Вопрос мой, естественно, остается без ответа.

Кишка главного коридора заканчивается, мы сворачиваем в левое крыло. Я спотыкаюсь о кривую доску, чертыхаюсь, но Олифер и не думает обратить внимание на мои стенания о раненом мизинце. Надо срочно найти, где включается свет! За несколько месяцев я так ни разу и не задался подобным вопросом. А что удивительного? Нет желания снова бродить по этой стороне дома. Аура здесь тяжелая, хищная, коридоры в левом крыле олицетворяют жуткую дисгармонию, а воздух жаждет разорвать гостя изнутри.

Олифер выглядывает за угол и осматривается, прежде чем вновь дернуть меня за руку. Дом сохраняет настороженное молчание, как и мальчик: они будто принюхиваются друг к другу. На каждом скрипе Олифер ежится, затем – опрометью продолжает путь.

Место, куда мы направляемся, впрочем, очевидно. Комната ведьмы. Олифер вставляет ключ в замочную скважину и тихонько поворачивает. Щелчок. Дверь скрипит, движется, и перед нами медленно открывается вид на логово хозяйки.

После прогулки по мрачному лабиринту спальня Сары выглядит радостно и уютно.

Ведьма живет под башней, вход в которую я не нашел, но в этих полуовальных помещениях огромные окна, которые пропускают тонны света, чем не могут похвастаться остальные спальни. Кроме моей. Она тоже рядом с башней – с другой стороны дома.

За окном моросит скучный дождик, воздух, свежий и чистый, заползает через щель форточки, шевелит занавески и малахитовый балдахин кровати, смешивается с запахом имбирного печенья: им пахнет мальчик.

Олифер останавливается посередине комнаты, смотрит на меня со странным предвкушением, а потом кивает на стену. Я поворачиваю голову. Зеленые обои… лепнина… золотые узоры… И что? Что делать-то?

Я ступаю на пушистый ковер и беру Олифера за плечи.

– Ты можешь просто объяснить? К чему ребусы?

Мальчик трясет головой, открывает рот – и твою же мать!

У него отрезан язык!

– Только не говори, что это сделала Сара, – молюсь я.

Олифер отрицательно машет ладонями.

– Волаглион?

Он неуверенно кивает.

– Ублюдок! Но зачем?

Олифер указывает на стену и толкает меня в спину, чтобы я двигался. Я спотыкаюсь о портрет на ковре.

– Да погоди ты.

Я поднимаю полотно.

Красивая картина получилась. У сбежавшего парня исключительный талант. Он изобразил Сару в объятиях сотен роз: белых, красных и голубых. Хоть ведьма и позировала в одежде, молодой художник прикрыл ее наготу не нижним бельем, а лепестками. Грудь оставил обнаженной. Дофантазировал? Или она лифчик перед ним снимала? В любом случае девушка, которая смотрит с холста, совершенна.

Поглаживая полотно, я прислушиваюсь. Крики ведьмы утихли. Надеюсь, черноглазый урод ее оставил, а не рот кляпом заткнул.

Я вспоминаю слова Сары: «Я не могу его убить, он ребенок».

До моего прихода она была готова это сделать, неужели я умудрился пробудить ее лучшие качества? Хочется надеяться. А больше всего хочется вонзить лезвие в горло Волаглиона, ни одно зрелище не доставит мне большей радости. Он виновник моего заточения!

Я отставляю картину в сторону.

Олифер разворачивает меня к стене и указывает на золотистые узоры, щурит разноцветные глаза. Мне начинает казаться, что линии мерцают, а после и вовсе – плывут. Некий мираж. По зеленым обоям скользят тени. Что не так с этой стеной? Мальчик на что-то намекает, но я тугой, как морской узел, в плане загадок. В бездну ребусы!

Сжимая мое запястье, Олифер вытаскивает нож из кармана голубой рубашки и разрезает два моих пальца.

– Ты что творишь? – шиплю я от боли.

Олифер фыркает, а я поражаюсь его беспардонности. Он придавливает мои раненые пальцы к овальному узору. На обоях таких узора три. Какие-то пустые рамки.

Я прикусываю губу.

Мальчик чертит моей кровью узор: какой-то забор для скота, ей-богу, но я понимаю, что это руны, хоть значения символов и не знаю, а вот Олифер вдумчиво разукрашивает золотые выемки тремя знаками, после чего отстраняется и закатывает рукав, указывает на внутреннюю сторону своего локтя.

– Обалдеть! – восклицаю я, рассматривая красные порезы на коже. – Это демон с тобой так?

Хлопок ладонью по бледному лбу – единственное, что я получаю в ответ.

– Да что происходит? Зачем мы пялимся на стену?

Мальчик тычет на порезы. Как рыба хлопает губами. Хочет, чтобы я произнес что-то? Я присматриваюсь к багровым художествам, осознаю, что это какие-то слова.

– Dum… spiro spero… – бормочу я.

Воздух звенит.

Узоры на обоях пускаются в пляс, сливаются в слова на неизвестном языке, и кончики моих пальцев, которые по-прежнему касаются стены, облизывает холод: ладонь будто окунули в зимнее озеро. Водяная дверь трещит и засасывает меня внутрь. Я тону в трясине стены. Кожу облепляет скользкая липкая субстанция, а потом меня выталкивает в другую комнату.

* * *

Темнота. Чирканье спички. Олифер зажигает свечу и берет меня за руку, ведет к лестнице.

Вот и проход в башню!

И снова я там, где не должен быть, – вот Сара обрадуется.

Шагая по ступенькам, я замечаю на стенах портреты мужчин. Готов поклясться, что на одном из них красуется Волаглион, но во тьме сложно сказать точно. Мы заходим в просторный зал, где мои ступни тонут в шерсти белого медведя.

Я оглядываюсь. Зеленый свет обволакивает книгу на пьедестале, на полках свечи: ими увешаны стены до самого потолка, а он довольно высокий. Олифер ведет меня за собой. По пути я рассматриваю книгу в центре комнаты и бьюсь коленом о потертый серебряный сундук; сбиваю большое зеркало в старой, но изысканной раме (Олифер ловит его); локтем задеваю миску на полке, отчего та падает на пол и выплевывает содержимое. Я наклоняюсь и собираю все обратно. Сухие ягоды. Орехи. Листья. Перья. Камни и… маленькие кости? Ощупав костяшки, я понимаю, что это черепа. Крысиные, что ли? Гадость! Я ставлю миску обратно: между тряпичными куклами и ступой.

Олифер освещает свечой угловой столик.

И я ахаю.

Человеческий череп! В центре спиритической доски, украшенный красными розами, сушеными змеями, исчерченный символами, мать его, череп… На белом лбу когти из изумрудов, такие же, как на медальоне Сары.

Я делаю шаг назад. К черту! Не нравится мне это. Ясно же, что скоро явятся Сара или Волаглион и отымеют меня, как сучку. Ни хрена ведь не знаю о мальчике! Вдруг Олифер мне вреда желает?

Я пячусь до середины комнаты – упираюсь задом в пьедестал и поворачиваюсь. Зеленый свет манит прикоснуться. Почему у книги такое почетное место? Я провожу рукой по обложке из черной кожи, на ней вырезан странный глаз, вроде знака масонов, и пентаграмма, украшенная рубинами.

Открыв книгу, я не могу разобрать ни слова, все на латыни, однако читаю надпись на первой странице:

«Grimoire Domini Volaglion».

Гримуар? Если не ошибаюсь, первое слово переводится именно так. Последнее – о, ну как не опознать! – Волаглион. А domini… Ладно, не настолько я умен, сначала разберемся, что я знаю о гримуарах. Книга заклинаний?

Я слышал, что в них записаны рецепты черной магии, совершаемые во имя Сатаны, и что с их помощью призывают демонов. Значит ли это, что Сара сама призвала Волаглиона? И кто из нас тупой, а?

Листая страницы, я рассматриваю картинки с зельями, летающими людьми, жуткими монстрами, останавливаю взгляд на изображении рогатого демона, который вырывает у человека сердце. Вот это я понимаю – интересное чтиво! Интуитивно (не без помощи картинок) я прикидываю, что на алых страницах красуются формулы приготовления зелий, инструкции по совершению ритуалов, просто заклинания вроде создания пламени…

– Flamma vivere, – произношу я.

Пальцы покалывает теплом, но больше ничего не случается. Правая ладонь Олифера ложится на страницы, как бы запрещая мне листать, а в левой мальчик держит разукрашенный череп.

– Надо бы выучить латынь, – пожимаю я плечом. – Ты можешь мне прочит… ах да. Прости.

Олифер закатывает глаза и открывает страницу триста тридцать три, достает ножик, и снова я не успеваю убрать ладонь: получаю свежий разрез на подушечках пальцев.

– Да ты издеваешься?

Мальчик выставляет мою руку над книгой и трясет, будто какую-то тряпку, а мне прибить его хочется, честное слово! Капли крови хлюпают на страницу. Олифер обводит надпись, дописанную фиолетовыми чернилами.

– Ты хочешь, чтобы я опять прочитал что-то на неизвестном языке?

Олифер улыбается. И вручает мне череп. Гримаса на юном лице напоминает кого-то, но не вспомнить кого…

– Нет уж!

Я возвращаю эту прелесть обратно.

Между нами начинается немая война. После пихания черепа друг другу я сдаюсь, хотя и подумываю кинуть его в стену. Чего боюсь-то? Прочитаю, и все. Будто мне есть что терять, смешно. Я беру свечу и подношу к книге, вдыхаю дым и сосредоточиваюсь. Капли воска пачкают страницы.

Я громко произношу:

– Potestatem autem mortuus est. Sed mors aeterna. Memento quia pulvis est.

И… ничего.

Я развожу руками. Возможно, я неправильно прочитал, хотя что там читать? В латыни вроде нет непроизносимых букв, как в английском, да и в университете я немного изучал это язык: как произносить слова, по крайней мере. Значения не знаю, но произнести мозгов хватит.

– И это все? – возмущаюсь я. – Что…

По залу разносится взрыв изумрудного света. К горлу подступает едкая тошнота. Я теряю сознание и падаю на холодный пол, слыша в голове хриплый голос:

– Dimisit…