Я подпрыгиваю на ноги. Рон бросается в мою сторону. По инерции мы вылетаем за дверь. Я заезжаю мерзавцу ногой в живот. Он беспощадно меня душит. Жесткие пальцы сдавливают горло. Кажется, что меня вздернули на виселице и ждут, когда хрустнет шея.

Не тут-то было, Ронни! Я бью коленом в его пах – воздух снова заполняет легкие – и тараню лбом его римский нос. Кровь течет по губам ублюдка прямо мне на лицо.

– Убью! Закопаю в гробу на сотни лет! – ору я, пока из глотки Рона в ответ вылетает столько ругательств, сколько я не использовал за всю жизнь.

Махая кулаками, мы скатываемся по лестнице, но и на мгновение не перестаем избивать друг друга. Рон едва не откусывает мне ухо. Я выдираю клок его коричневых волос.

Инга визжит на заднем фоне.

– Она общается с тобой, чтобы я ревновал, кретин! – ору я.

Изначально мы с Роном равны в шансах на победу в этой драке: я куда искуснее, зато он крупнее и более накачанный, чем я, однако ублюдок сильно мне врезал, когда я не ожидал, и получил преимущество. К тому же рука у него тяжелая – меня будто кастетом избивают. Мы переворачиваемся через диван и падаем на прозрачный кофейный стол. Стекло лопается. Три осколка вонзаются в мою левую ладонь. Боль вибрирует под кожей. Правой рукой я сгребаю горсть стекла – кидаю в морду Рона. Он хватается за глаза, ревет, точно тираннозавр.

– Вы совсем охренели? – раздается властный голос Сары за спиной.

В следующую секунду – не по своей воле – мы с Роном отлетаем друг от друга. Ведьма поворачивается к Инге, которая застыла на лестнице, закрывая рот ладонями, и гневно ее отчитывает:

– Если они опять устроят подобное, виноватой будешь ты, Ини! Еще звук – и я вас всех на штыри забора насажу. Будете втроем висеть, пока не решите свои подростковые проблемы. Идиоты!

– Прости, Сара, я пыталась их успокоить, пыталась… – хнычет Инга и бежит вниз по лестнице, поправляя юбку желтого платья, хватает мусорную корзину и собирает крупные осколки.

– Надо поговорить, – я отбираю у нее мусорное ведро, но Рон опять встает между нами и отпихивает меня. Я беру крупный кусок стекла и размахиваюсь. – Если ты сейчас же не растаешь, я тебе член отрежу!

– Не смей даже близко к ней подходить, – зыкает Рон.

– Тишина! – затыкает всех Сара, держась за медальон.

Нас вновь откидывает друг от друга. Меня – к входной двери, а Рона – в кресло.

– Нет, пожалуй, я вас троих нитками прошью. Будете сидеть, пока не успокоитесь, ясно? Еще… один… звук… и я за себя не отвечаю, – указывая на нас пальцем, Сара медленно поднимается обратно на второй этаж.

Рон подлетает к Инге, смотрит, не поранилась ли она. Дни напролет с нее пыль сдувает, разве что в зад не целует, хотя он и это бы делал, только позволь. И почему Рон так привязался к ней?

– Рекс, сделай одолжение, не приближайся, – просит Инга. – Это из-за тебя я здесь застряла. Все кончено. Мы друг другу – никто.

Она обнимает Рона за шею.

Интересно, как называется тот момент, когда мир останавливается? Когда горло пересыхает, а глаза превращаются в телевизор, показывающий одну картинку? Когда хочешь закричать: я сплю, так не бывает! – но протыкаешь свой мизинец до кости иглой, жмуришься, моргаешь и не просыпаешься!

Инга и Рон целуются.

На мгновение я столбенею, а потом разворачиваюсь и захлопываю за собой дверь на улицу.

* * *

Да как она посмела?! Я бы не так оскорбился, если бы Инга с моржом встречалась. Да с кем угодно, только не с этим ублюдком!

По венам течет какая-то пламенная кровь, горечь которой я никогда еще не ощущал. Сердце саднит. Стискивая зубы, я бреду до садовой беседки. Под ботинками хрустят старые листья, покрытые инеем. Мороз разыгрался на месяц раньше. Надо было надеть куртку, но возвращаться в дом желания нет. И еще вопрос: где взять куртку? Иларий заказывает верхнюю одежду в интернете, но покупает он свое барахло на деньги Сары. Мне просить у ведьмы на карманные расходы?

Я пинаю садового гнома, сажусь на заиндевелую лавочку в беседке, и память вспыхивает огнем. Перед глазами – миниатюра из сна.

Та книга, которую я жажду получить каждую ночь, лежит в грезах прямо на этом столе.

Я провожу по стылому металлу, сдуваю чешуйки инея. Никогда не верил, что сны предсказывают будущее. Но если посмотреть с точки зрения психологии? Что мой мозг жаждет сообщить? Кто этот человек, убивающий меня во сне?

Двадцать минут я сижу, слушая скрип автомобильных шин за забором и уставившись на пустое место, где во сне лежит книга. Холод обволакивает тело, и я не могу пошевелиться, будто к ногам привязали грузила, а кожу облили азотом – и я превратился в ледяную скульптуру.

Одинокое изваяние.

Я всегда ненавидел холод и зиму. Когда нет возможности гулять по улицам, на меня накатывает такая хандра, что хочется разбить голову о стену. И ведь никто никогда не догадывался, как мне плохо. Никто. Я сам не позволял об этом догадаться… узнать, какие страхи преследуют меня всю жизнь, и если уж прошлое смог держать в себе столько лет, то и Рону с Ингой не позволю задеть меня.

Я прикусываю губы и поворачиваюсь, чтобы осмотреть дом. Надо бы отремонтировать фасад. Дом-то красивый! Изысканный. Настоящий дворец в готическом стиле. Колонны, балконы, две башни, балюстрады и оконные проемы, украшенные наличниками, сандриками и замковыми камнями, придают ему надменность, гордость. Из-за огромного количества острых элементов дом словно ретиво тянется к серому небу. Не дом – произведение искусства. Есть странное желание заняться этим местом, облагородить, омолодить.

Все-таки мне здесь жить. Или существовать… как правильно сказать?

Первые дни пребывания в доме у меня ехала крыша, и защитой разума стало отрицание. Я говорил себе, что жив. Так продолжалось недели две. Потом смирился. Не до конца. Ровно настолько, чтобы не чокнуться, но продолжать искать выход, пусть с каждым днем моя надежда и осыпается все сильнее.

Надежда… я всегда считал, что она для слабаков, а вот для сильных – воля и упорство, однако, как оказалось, есть вещи, где, кроме надежды, у тебя ничего нет. Ненавижу это гребаное чувство беспомощности. Что может быть хуже?

Мой усталый взгляд задерживается на окне Сары. Ведьма сидит на подоконнике и курит сигару, выпуская дым в форточку.

Голая…

Точнее, в черном белье и чулках.

Собачий холод на дворе, а Сара ходит в белье. Хотя я бы не отказался от такой красивой девушки в своем доме, встречающей пусть и не с ужином в переднике, но просто в переднике на голое тело… лучше без него.

У ведьмы шикарная грудь третьего размера и невыносимо тонкая талия по сравнению с бедрами. Где-то я читал, что узкая талия на фоне широких бедер – признак плодовитости. Высокий уровень эстрогена. Что ж, наплодила Сара только проблем и срок за решеткой в десять пожизненных. Я рассматриваю детали ее образа: рыжие локоны небрежно свисают с одного плеча, яркие губы приоткрыты, плавно обхватывают основание сигары, идеально гладкая кожа манит прикоснуться.

Аномально чарующая женственность. Никогда не встречал таких девушек. Красивых – да. Но ведьма не красива, она совершенна! По крайней мере, для меня.

Сара так сексуально курит, что я согреваюсь, глядя на нее, но потом она одаривает меня задумчивым взором и скрывается из виду. Внизу живота – сладкие горячие волны. Я поднимаюсь, возвращаюсь в дом и смываю кровавые разводы на лице, а спустя десять минут стою у двери в комнату ведьмы, будто меня здесь ждут.

Ингу с Роном, к счастью, не встречаю. Только Илария, который играет сам с собой в шахматы.

Я дергаю ручку. Дверь поддается. И я без стука и без приглашения ступаю через порог, надеюсь узреть что-то возбуждающее, но сцена в спальне пронзает череп отрезвляющим копьем. Сара не одна.

С моего языка срывается хриплая претензия:

– Какого черта происходит?

Напротив ведьмы стоит юный темноволосый парень. На вид – старшеклассник. В смуглой руке мальчишка держит кисточку и скрупулезно выводит линии на холсте, то и дело отбрасывая с век длинную челку. Картина, над которой он трудится, стоит на подставке в центре комнаты.

И откуда здесь мольберт? С собой притащил?

– Искусство, – отзывается Сара, поглаживая свое изящное бедро.

В комнате пахнет благовониями. Девушка лежит в море лепестков роз. Белые. Красные. Голубые. Одна стройная нога упирается в столб, поддерживающий малахитовый балдахин кровати. Рыжие пряди растекаются по белой простыне.

Ох и расфуфырилась…

Заметив мое недовольство, ведьма ухмыляется, поправляет чулок и тянется к подносу с клубникой, макает ягоду во взбитые сливки. Откусывает. Медленно… предельно медленно. Белые капли падают на грудь. Стирая это безобразие, Сара слизывает ванильные сливки с кончиков пальцев и подмигивает мне, змеюка…

Издеваться, значит, вздумала?

– Малой, тебе рисовать больше некого, кроме взрослых теток? – грозно интересуюсь я и встаю прямо перед парнем. – Убирайся отсюда. Сейчас же!

– Это кого ты теткой назвал? – раздается возмущенный женский голос из-за спины.

Я беру холст и вручаю мальчишке, толкаю его к выходу, но тяжесть в груди вдруг сковывает движения. Повернув голову, я понимаю: Сара держится за медальон.

– Твой жених? – мямлит дурачок с челкой.

– Упаси боже, – фыркает Сара и подкидывает дюжину лепестков роз. – Прочь, Рекс! Я заказала портрет. Ты портишь творческую атмосферу.

– Не удивлен, учитывая твою любовь к собственной заднице. – Я склоняюсь к парню и громко шепчу на ухо: – Повесит в спальне и будет по ночам сама на себя дрочи…

– Сва-лил! – раздельно рычит Сара, прерывая меня. – Или я нарисую голым – тебя, намеренно уменьшу необходимые детали и повешу в гостиной. Думаю, Рону понравится.

– Не забудь уродливый прыщ на лбу нарисовать, который она замазала косметикой, – подначиваю я, радуясь перекошенной гримасе Сары. – И чуть жирка добавь на…

– Все сказал? – перебивает ведьма и указывает на дверь.

Тело вновь слушается, и, встряхнув руками, я посылаю ведьме воздушный поцелуй, делаю шаг к двери, но что-то заставляет еще раз взглянуть в сторону кровати. И не зря. У подушки я замечаю роковой блеск.

Нож.

Она хочет убить мальчика…