Смерть.

Она близко, она ждет, она не понимает, что ее подданным я не стану. Никогда. Душа моя не отправится ни в рай, ни в ад, ни в хлябь бытия. Он уничтожит меня… навсегда… бесследно… порвет дрожащую струну – основу эфирной жизни человека.

Комната пахнет дымом благовоний и лавандовыми духами девушки, жар исходит от ее изящного тела. Я чую приближение тьмы. Уже скоро… скоро он будет здесь. Ведь я нужен ему. Он выбрал меня – единственного мужчину в нашем магическом роду. Внушил приехать в этот город. Я источник жизни для адского отродья, мой род – его билет в человеческое царство, но есть шанс уничтожить эту тварь… один шанс. Или погибель.

Я чувствую тепло женских губ. Ладони на пояснице. Дыхание отдает красным вином. Девушка шепчет мне на ухо, и главная задача – не слушать. Она погубит меня, погубит так же, как хозяин погубил ее.

Еще чуть-чуть…

Ведьма не может сохранять бдительность вечно и, если правильно сыграть роль жертвы, – все получится.

Тонкие пальцы ласкают меня. Горячая волна проносится внизу живота… невыносимо. Нельзя отказать той, кто настолько желанна, чьи страстные поцелуи снятся по ночам. Тело вступает в противостояние с мозгом. Кожа так пылает, будто горю на костре, подобно далеким предкам.

Эта малышка не из тех, кто теряет время, да? Отлично.

Я обхватываю копну рыжих волос на затылке ведьмы и резким движением опускаю девушку на колени. Не сопротивляется…

Любопытно.

Я поглаживаю большим пальцем ее алые губы, засматриваюсь. Маленькая рыжая птичка. Удивительно прекрасна. Так хороша…

Очнись! Нельзя…

Безумное вожделение разрывает меня, требует кинуться в сладкие грезы и утонуть в морской пучине сапфировых глаз – стать очередным кораблем, затонувшим из-за бессилия сопротивляться греху прелюбодеяния. Не помню, чтобы встречал настолько красивую девушку. И сексуальную… В штанах все напряжено, отзывается, умоляет – несмотря на страшную истину.

Одна возможность. Один шанс. Нельзя упустить.

Ведьма отвлекается – момент истины! – и я хватаю шкатулку с полки. Размахиваюсь.

Удар.

Девушка без сознания. Рыжие волосы растекаются по доскам пола лучами закатного солнца. Я целую ведьму в лоб, кладу на кровать – ладони в крови, – укрываю одеялом.

Нет, мне не стыдно. Это было необходимо. Сегодня я здесь, чтобы убить его, мои тело и душу никто не получит. Ставки сделаны. Либо я. Либо он.

Я выбегаю в коридор, добираюсь до выхода во двор. Книга в саду. Я должен добыть ее. Она ключ. Ответ. Спасение!

Дождь омывает лицо. Мимолетом я замечаю свое отражение в луже: пшеничные волосы растрепаны, а голубые глаза широко раскрыты из-за паники. Да, сердце гудит и прыгает в груди, словно улей с роем бешеных пчел.

Спокойно.

Я должен держаться.

Ради моей семьи.

Ради сына.

Всплески воды сопровождают мой бег к беседке: я бью ботинками по лужам. С крыши ниспадают ливневые потоки. Ныряя сквозь водяную завесу на входе в беседку, я вижу заветную книгу.

Шелест багровых страниц на ветру…

Листаю…

Ну же! Страница триста три… быстрее!

Трясущимися пальцами я перелистываю страницу за страницей, умоляю бога дать мне хоть минуту. В ответ – грозовые раскаты. Вода льется с локтей, но книга отталкивает влагу.

Я добираюсь до надписи с моим спасением. Улыбаюсь (мысленно). Мир кружится. Ноги подкашиваются. Не успеваю даже заорать!

Из груди показывается острие. Кровь течет между пальцев…

Опоздал.

Последний раз поворачиваю голову и вижу лицо убийцы.

Голубые глаза…

Глаза моего предка…

* * *

Я падаю на пол, путаясь в одеяле.

Черт!

Руки трясутся. Одеяло противно липнет к потному телу. У горла тошнота. Опять этот сон! Третий раз за неделю, сколько можно?

Я бьюсь затылком о доски, чтобы окончательно проснуться. Ночной кошмар уползает в подворотню мозга, отвечающую за бредовые сновидения. Очень оно мне надо – видеть этот дом еще и во сне.

Побурчав минуту, я поднимаюсь, яростно пинаю одеяло и спускаюсь на кухню.

– Хоть бы штаны в стирку кинул, – слышу я голос Инги у окна. Она поливает цветы. – Сколько ты ходишь в них? Все недели, что здесь живешь?

Невеста откладывает лейку, подставляет табуретку к кухонным шкафам и достает коробку со столовыми приборами, звенит вилками, усердно натирая серебро замшевой тряпицей.

С тех пор как Инга акклиматизировалась в доме, она хозяйничает здесь. Ее это успокаивает. Инга расслабляется, смывая грязь, и эта ее особенность вызывает приступы экстаза у Илария, который не один теперь драит наш призрачный Титаник. Мне кажется, он едва не рыдает от счастья, когда видит Ингу с тряпкой.

– Спешу напомнить, что я не живу, а брожу неупокоенным трупом, – огрызаюсь я. – Как и ты, милая.

Рон хмуро косится на меня, продолжая кидать высохших мух на зажиточную паутину Жоржика. Недавно я выяснил, что у этого придурка по всему дому есть пауки-питомцы, которых он откармливает, но Жоржик – любимый.

– И ты решил зарасти плесенью? – журит Инга.

Я беру из корзины на столе шоколадный кекс, откусываю, поворачиваюсь к Рону и давлюсь. Еще бы не подавиться! Я хотел перевести на него стрелки, на того человека, который ходит, как бродяга-алкаш. Но… не ходит, а – ходил. Раньше на нем можно было увидеть только майку, заляпанную жиром, и порванные тре́ники, а сейчас он вполне прилично одет: джинсы и красная футболка с изображением Парижа.

Инга любит Францию. Рон так угодить ей хочет? Уму непостижимо. Он продолжает подкатывать к ней у меня на глазах?

– Ини права, – раздается возглас Илария, который читает книгу Зигмунда Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия». Парень сидит в белом махровом халате и с голубым полотенцем на голове, качает бокал с вином. – Я услышал запах твоих штанов, когда ты еще с лестницы спускался. В сочетании с моим Шато Лагранж это оскорбление. – Он мечтательно закатывает глаза. – Черт, увидел футболку Ронни и вспомнил, как гулял по светлым улицам Парижа, божественные моменты. Днем – модные показы. Вечером – потрясающее вино, аромат с нотами шоколада, вишни и обжаренных орехов. Бархатистый вкус. Глаза радует вид Эйфелевой башни. Magnifique!

Я утомленно растираю правый висок.

Начинается…

Немного алкоголя – и Иларий восхваляет изыски прошлой жизни, особенно жизнь во Франции: как он посещал выставки и вечеринки с известными дизайнерами, плавал по Сене с какой-то моделью и любовался базиликой Сакре-Кёр. Недавно он готовил нам лягушачьи лапки. Мне пришлось сделать вид, что я их ел, потому что жрать лягушек я стану разве что в следующей жизни, если перерожусь змеей, а вот Рон проглотил всю сковороду зараз – ненасытное, блядь, чудовище. Он целыми днями только и делает, что жрет, а в остальное время таскается за Ингой. Видимо, без пива ему туго приходится. Так что пусть себе жрет как слон, если это помогает ему не кидаться на домочадцев.

Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Роне и диете. Жаль, что он сжигает все набранное в спортзале – в отличие от меня, надо бы тоже взяться за тренажеры.

Я бросаю надкусанный кекс в корзину и прислоняюсь лбом к окну. Если спор с Ингой не прекратить вовремя, он затянется до нового ледникового периода, побрюзжать на меня – последняя оставшаяся радость для нее.

Двор запорошило мелким снегом. Сквозь тонкий слой облаков блестит солнце, рождая мерцание на зефирном полотне. Мне хочется выбежать на улицу и прыгнуть в сугроб, потушить горящие мозги, вспомнить те несколько раз из детства, ничтожные несколько раз, когда я умудрялся выпорхнуть из клетки, сооруженной собственным отцом, и почувствовать себя живым человеком, услышать треск льда под ботинками и шелест фейерверка над головой, налепить пухлых снежков. Пусть мне и удавалось лишь тихонько постоять в сторонке, совсем одному… но эти моменты помогли сохранить рассудок, помогли не пойти по стопам чокнутого отца.

Дымка прошлого растворяется. Я возвращаюсь в реальность.

– Даже смерть не способна тебя образумить, – продолжает Инга, убирая столовый набор. – Ты абсолютно не замечал, сколько я делала для тебя. Гнался за межгалактическими достижениями, а сам не мог за собственным домом уследить. Ты в курсе, что до моего появления жил как на помойке?

– Ах-х-х, – Иларий вздыхает на фоне женского скулежа, – а как же прекрасно было в объятиях дождливого Лондона…

– Столько времени провел здесь, – повторяет Инга. – И ни капли не изменился! Ничего так и не понял!

Ударив ногой по батарее, я разворачиваюсь и гаркаю:

– Ты права! Не изменился. Как и ты. А раз тебе неймется меня одеть, то возьми и постирай мне эти гребаные штаны. Будто от тебя еще какой-то толк есть!

Я хватаюсь за правое ухо: в нем разгорается тупая боль – Инга кинула в меня книгой Илария и метко попала в голову, а затем убежала наверх, как обиженный ребенок.

Истеричка!

Рон темнеет лицом, но молчит.

Пока я делаю капучино, одновременно приходя в себя после удара по башке трудами Фрейда, Иларий пересекает комнату и подбирает свою книгу. Гитара, книги и модные журналы – вечные спутники парня. Он учился на дизайнера, более того, в двадцать лет он уже создавал собственные коллекции и практиковался за границей. Настоящий талант. Он скучает по пестрым костюмам и постоянно просит у Сары новые ткани, шьет ей платья. Иларий и мне сшил несколько рубашек, но меня и его старая растянутая одежда устраивает, которую он мне подарил. Будь я дизайнером шмоток, то, наверное, тоже бы скучал по работе. Я, конечно, тоже архитектор, дизайнер зданий, так сказать, но последнее время я редко что-то проектировал, больше просто контролировал своих прорабов и рабочих, брал государственные контракты. По чему скучать? По укладке камней?

– Раз уж заговорили о бытовых обязанностях, кто обед сегодня готовит?

– Ты. Кто ж еще? – отзывается Рон.

Громко чавкая, этот паразит доедает блины с черникой, которые приготовил Иларий. Инга ушла. Можно не притворяться английским герцогом, а жрать, как хряк.

– Нет, хватит. – Парень бросает книгу на кофейный стол.

Я подхватываю свою кружку, дребезжащую от удара бумажным кирпичом по стеклу.

Иларий сипло ноет:

– Я каждый день вас обслуживаю!

– Хочешь, чтобы я приготовил? – Рон смеется, оттирая футболку от черничного джема. – Боюсь, твой желудок мою стряпню не осилит. Помнишь, я пожарил картошку? От нее блевали даже тараканы. Или Рекса попросим? Он думает, что маргарин – это рыба.

Я суплюсь.

– Ой, завались. Откуда мне было знать, что это масло? Я не кухарка!

– А я кухарка, значит? – Иларий снимает полотенце с головы и бросает на пол.

Красный, как наливное яблоко в снегу. На фоне его светлых волос смотрится именно так. Рон хохочет. Темно-фиолетовые крошки выпадают из его рта и пачкают футболку.

И это меня они свиньей назвали?

– У нас вроде дама есть, – не унимается парень.

– Да, пойди скажи Саре, чтобы она Рексу штаны постирала, – смеется Рон.

– Я про Ингу!

Рон становится серьезным и, пожав плечами, пресекает мысль Илария:

– Она еще не в себе. Не трогай ее.

– Мы уже месяц с ней возимся. Она в полном порядке. Что она сделала с твоими мозгами, Рон? С чего вдруг ты так повернулся на невесте Рекса?

– Она не его невеста, – сурово чеканит Рон, и я буквально слышу, как скрипят его зубы.

– О, какая прелесть, Ронни влюблен, – шипит Иларий.

Я молчаливо пью капучино.

Рон толкает Илария в грудь, и блондин растягивается на кафеле. От вида округленных салатовых глаз злость Рона, впрочем, мгновенно утихает, и он помогает товарищу подняться, бурчит что-то вроде извинений, после чего отправляется на второй этаж.

– Удачно тебе головой в сортир занырнуть, Рекс, – говорит он напоследок, видя, что я вновь жую кекс.

– В смысле?

– Кексы отравлены.

Я выплевываю кусок теста.

Отравлены?!

Не раздумывая я несусь в туалет и освобождаю желудок от яда. Вернувшись, вижу лишь Илария, выбрасывающего кексы в мусорное ведро.

– Честно, я не знал, что они отравлены! Корзина была подписана как подарок Саре от клиентки, но, оказывается, ее снова кто-то убить пытается, – оправдывается парень. – Рон утром попробовал их и мучился от боли в животе (для нас-то яды не смертельны, мы и так мертвы, в отличие от Сары), а мне гад сказал, что кексы просто невкусные. Лучше не пробовать.

– Конечно! Он ведь ненавидит исключительно меня! – скалюсь я.

– Просто ты плохо его знаешь, – гундит парень. – На самом деле он переживает, что вы с Ингой помиритесь и тогда…

– Рон переживает? – перебиваю я, пиная корзину. Остатки ядовитых кексов прыгают по полу. – Да у него похуизм возведен не в квадрат, а в параллелепипед!

– Он все держит в себе.

Как только до меня доходит, что Рон отправился к Инге, кулаки принимаются избивать дверь в кладовку.

– Почему я должен это терпеть? – рявкаю я.

И пробиваю дерево насквозь. Не дверь, а ширма. Я чувствую руку Илария на плече, выдыхаю и спрашиваю себя, что творю. Костяшки разбиты до крови. Я стараюсь выровнять дыхание.

– Валерьянки? – предлагает Иларий, осматривая мои ладони. – И бинты. Давай принесу.

– Не надо, – отмахиваюсь я, падая на диван. – Все хорошо.

– Разве?

Иларий берет с подоконника жирненькую тыкву, нож и садится рядом со мной, принимаясь вырезать у овоща глаза. Зубастый рот он уже закончил. Как и четыре другие тыквы. В отличие от нас, парень готовится к завтрашнему Хэллоуину, который никто все равно праздновать не собирается, но Иларий воодушевленно украшает дом каждый год. По словам Рона, наш златовласка отмечает любой праздник, но домочадцы ему не помогают, никому нет дела ни до Хэллоуина, ни до Рождества, однако Иларий упрямо украшает дом к любому празднику. Он уже расставил несколько тыкв со свечкой во рту у порога дома, насыпал конфет для детей, хотя никто к нам, черт возьми, не придет. У нас в принципе в городе Хэллоуин праздновать не принято, это зарубежный праздник. Хоть ковен Сары и состоит в основном из иностранцев – а члены ковена единственные, кто посещают этот дом, – Сара (которая сама бог знает какой национальности, вроде как еврейка) ни на какой Хэллоуин их не приглашает. Так что Иларий старается лишь для себя.

– Нет, не хорошо, – признаюсь я Иларию. – Моя бывшая предпочла мне мужлана, в рот которого не ступала нога стоматолога. Как я должен себя чувствовать? И что она могла в нем найти? Короче… Раз мне не убить эту обезьяну, надо хотя бы рассказать Инге о том, какая он тварь. Почему я до сих пор это не сделал?

– Потому что Инга считает Рона своим единственным другом здесь? – осторожно замечает товарищ.

– Да что за чушь? Я ее друг! Жених!

– Ты им был, – кашляет в кулак Иларий, – теперь вы мертвы.

– Мертвы, не мертвы. Это не значит, что Рон имеет право подкатывать к моей бывшей!

– Давай посмотрим с другой стороны. Ты сам ушел от Инги к Саре.

– Вот именно! Неловко! Словно у меня появилась аллергия на любимую кошку, пришлось отдать ее в хорошие руки, а она оказалась у соседа и теперь каждый день смотрит на меня ненавидящим взглядом.

– Инга не кошка, – смеется Иларий, заканчивая вырезать в тыкве глаза.

– Пусть Рон с кем-нибудь другим спит.

– С Сарой?

Мысль о связи Рона и Сары заставляет меня еще сильнее трещать от ярости. Нет уж! Сары ему тоже не видать!

– С рукой своей пусть развлекается.

Иларий улыбается.

– Она тебе очень нравится, да?

– Рука?

– Ведьма, – смущается он.

– Не смеши.

– Ты прямо пылаешь, когда ее видишь.

– Лари… Сара меня убила. Я в принципе не способен ее любить. Это невозможно.

– О, Рекс… Разве можно запретить дождю упасть на землю? Или луне являться по вечерам? Такие вещи нельзя контролировать.

Я сокрушенно киваю.

– Не понимаю, почему меня тянет к ней. Не только в красоте же дело.

– Ее недоступность, она влечет тебя. Ведь ты не привык сдаваться. Кстати, если думаешь, что Сара когда-либо спала с нами, то нет.

– Разве? А как же та брюнетка, которую она для меня привела?

– А что с ней?

– Ну, я думал, что она должна была спать со мной, а Сара с Роном… вроде того. Думал, что вы просто извращенцы…

– Странные у тебя предположения, – хохочет парень.

– Тогда к чему был тот концерт?

– Не знаю. – Золотые брови выгибаются дугой. – Есть идеи?

Я моргаю.

– Сара нервировала меня специально.

– Давай подумаем. – Иларий пододвигается. Опять запах ландышей. – На тот момент она пыталась тебя возбудить.

– И разозлить, – добавляю я. – Теперь вообще не обращает на меня внимания. Хотя много времени проводит в той комнате, где лежит мое тело. – Я поднимаюсь и мерю шагами комнату, щелкаю пальцем по Жоржику, из-за чего паук в ужасе удирает за кухонный шкаф. – Она преследует какую-то цель. И это связано с моим телом. Определенно.

– Сложно сказать. Я раньше за ней такого не наблюдал. Убивает мужчин, да. Запирает души в подвале, да. Но труп в доме первый раз оставила. Тебе лучше спросить у Рона. Он здесь больше двадцати лет тусуется.

– Лучше отрежу себе язык, как тот наемник, чем буду болтать с этим уродом, – рычу я, доставая из бара бутылку виски.

– Тебе надо успокоиться. Забыли о Роне, – ласково протягивает парень, убирая тыкву в сторону. – Давай о чем-нибудь другом. Ты так и не рассказал про наказание Сары за то, что ты отпустил убийцу.

– Я не отпускал его!

– Да, да, прости. – Иларий поднимает ладони. Из-под рукава показывается татуировка «Don't be yourself». – Я тебе верю.

И как парень умудряется так легко во всем мне уступать? Сама дипломатичность.

– Сара мне поверила. А вот с Висой… поругалась. Думаю, упырь теперь на меня клыки точит.

– О-о-о, Виса мстительный! Но что он может нам сделать? Мы бессмертны. А вот он – нет. Молодость сохраняет, но убить-то его легко. Как обычного человека. Знаешь, никогда не понимал прелестей бессмертия. – Иларий вальяжно откидывается на диване с бокалом своего вина. – В чем счастье? Вечность любоваться природой? Надоест. Общаться с людьми? Убеждай меня сколько угодно, что люди разные, а я буду не согласен. Все похожи. Скука смертная. Что еще есть на этом комке грязи, летящем по галактике, что могло бы прельстить оставаться здесь веками?

– Виски, – усмехаюсь я, мешая ячменное дитя дубовой бочки с холодной колой.

Иларий салютует бокалом.

– За дар богов! – улыбаюсь я, делая глоток. – Мы жаждем бессмертия либо от страха неизвестности, либо от огромного количества незавершенных дел. У меня нет ни того, ни другого. Нет ничего хуже, чем дать бессмертие тому, кто в нем не нуждается.

– Однако… ради чего ты жил?

– А я не думал об этом. Рассуждал так: вот это мне нравится. Хочу! И делал все для достижения цели. Так я открыл свое дело уже в восемнадцать, купил хороший дом, квартиру, дорогую машину. А смерть… умоляю, мне было плевать. Сара осуществила худший кошмар.

– Погибнуть? Прислуживать девушке? – Иларий тонко улыбается.

– Оказаться в клетке.

– Забавно. Теперь я понимаю, почему ты нравишься Саре. У вас общие страхи.

– Ее страх не стал реальностью.

Иларий облизывает губы.

– А по поводу Висы, – задумываюсь я, – сначала я подумал, что он и есть ваш Волаглион.

Парень утыкается носом в бокал.

Да почему никто не хочет рассказывать о таинственном хозяине дома? Трясутся от одного его имени. Не понимаю.

Я мысленно окунаюсь в события прошедших дней, вспоминаю слова ведьмы о наемнике. Сара была в ярости из-за того, что не смогла сделать его одним из призраков в доме. Я был поражен. Оказывается, что не каждый убитый на Платановом бульваре, сорок семь, остается заточен в его стенах.

Сара проводит специальный ритуал.

В тот день она собиралась провернуть это и с наемником, однако не успела. Виса убил мужчину и выставил меня виноватым, кричал, что я его отпустил, и, чтобы тот не сбежал, ничего не оставалось, как перерезать наемнику горло. Я протестовал.

«Если ты его не отпускал, то должен был удержать. Вместе с тобой, Виса! Как ты посмел его убить? Позорище. Вас, двух взрослых мужиков, избил и растолкал едва живой пленник?» – ругалась Сара.

Иларий прерывает мои мысли:

– Кстати, Рон рассказал Инге, что ты сам пришел в этот дом на свидание с Сарой… и кое-что от себя там придумал. Вот она и не разговаривала с тобой несколько недель. Я подслушал вчера. Случайно…

– Что?!

Ну все, с меня хватит.