Инга жива.

Ну как жива… ровно настолько, насколько жив я. Ведьма ведь любит поиграть, вот и решила добавить в нашу партию новую шахматную фигуру. Теперь Инга – призрак и живет в этом доме. Сара выполнила мою просьбу наполовину, сделала Ингу, как и меня, чем-то средним между человеком и трупом.

Лучше бы она дала ей умереть.

– Долго будешь здесь торчать? – рычу я, закрывая дверь.

Рон сидит на краю кровати, гладит по спине Ингу, закутавшуюся в желтое одеяло. Посмотрите, какой джентльмен. И почему я до сих пор не выбил ему зубы?

Инга свернулась калачиком и не обращает на меня внимания, даже глаза не подняла, чтобы поздороваться, а ведь мы не виделись больше суток. В комнату меня не пускала. Всех пускала, кроме меня.

После появления Инги Рон значительно изменился. Прежде у него был вид утопленника, который провел под водой пару недель. Теперь он выглядит довольно свежо и ходит в одежде, не заляпанной жиром. Секрет изменений прост – перестал пить. Рон заливал в себя пиво круглые сутки, а сейчас отложил банки в сторону.

– Хотел спросить то же самое, – бурчит Рон, его рука подленько перемещается на колено Инги. – Тебя никто не приглашал.

– Я ее жених, – грозно напоминаю я. – Прихожу, когда захочу.

– Нет. Ты был ее женихом раньше, – парирует ублюдок. – Помнишь клятву? Пока смерть не разлучит. Да ты ее и дать-то не успел, но в любом случае все кончено. Смерть вас разлучила. Пошел вон.

Я хочу вцепиться в горло Рона, как голодный удав, передавить трахею и задушить, но голос Инги разрешает ситуацию не в ту пользу:

– Уходи, Рекс.

– Издеваешься? Ты о нем ничего не знаешь! Рон…

Я хочу ляпнуть, что подонок ее изнасиловал, но язык не поворачивается. Не нужно ей знать. Она и так в шоке. Если нашла себе друга в Роне – пусть, если он способен ее успокоить, я согласен терпеть, однако это не помешает мне набить ему морду.

Спокойствие, Рекс… Дыши… вдох-выдох… не надо расстраивать девушку еще и мужскими стычками, не сейчас.

– Не хочу тебя видеть, – продолжает Инга.

Ее голос заглушается подушкой. У Сары голос властный и сексуальный, а у Инги – нежный и приторный, как у эфирного создания. Но сейчас он свинцовый.

Зачем так жестоко? Я ведь изо всех сил пытался ее спасти, а теперь хочу лишь утешить, но меня гонят, точно назойливого комара!

Рон передает Инге чашку. Он поит девушку горячим ромашковым чаем, говорит, что этот отвар успокаивает. Горьковатый запах растения пропитал воздух в спальне. Вот не помню, чтобы Рон мне чаи носил и одеялко поправлял.

С тех пор как Инга застряла в доме, этот мужлан не отходит от нее, и я очень надеюсь, что это из-за чувства вины, а не потому что у него на нее планы.

Сначала Инга никого не подпускала, рыдала в одиночестве. Потом немного успокоилась. Но если Рон умудрился мгновенно войти к ней в доверие, то меня Инга стабильно выставляет за дверь. Уже третий день.

Вообще я удивлен, что Сара не отправила ее в подвал, как других призраков. Меня (и мое шикарно-шикарное, сексуальное, полуголое тело) она держит ради какой-то масонской цели. Один дьявол знает, что там за цель. Иларий – личная служанка. Рон… сложно сказать, зачем этот алкоголик сдался, но причина есть.

А Инга ей зачем? Из жалости?

Как там говорила ведьма? Я не убиваю женщин… Ха!

Она оставила Ингу в доме и не трогает ее, ничего не требует, периодически успокаивает, как подруга. И даже хвалит Рона, что он хорошо относится к новой сожительнице.

Я знаю, что Сара навещает Ингу и они подолгу о чем-то общаются, но я так и не смог выяснить тему их женских разговоров.

Со мной, видите ли, Инга не говорит.

Осознавая, что вот-вот сорвусь и матом наору на Рона, я вдыхаю поглубже целебный аромат гребаных ромашек и захлопываю дверь в комнату. Кстати, спальня Инге выделена самая просторная. А еще ведьма подарила ей часть своей любимой одежды.

Сара будто куклу завела себе на потеху!

Спустившись на первый этаж, я обнаруживаю Илария. Он развалился на подоконнике, играет на гитаре и болтает ногой в воздухе. В его музыке тонны стекла и меланхолии. Он-то чего грустит, интересно?

– Поговорил с Ингой? – уточняет парень.

Я достаю из бара бутылку красного вина, нахожу штопор, откупориваю крышку, наполняю бокал и делаю глоток, чувствуя ноты винограда и жасмина. Вино льется по горлу, разогревая меня изнутри.

Качая остатки напитка на дне, я отвечаю Иларию:

– Нет. И уже задумываюсь над вопросом, могла ли Инга лишиться памяти. Не удивлюсь, если она считает, будто ее жених Рон, а не я. Иначе как объяснить эту комедию?

Иларий барабанит пальцами по верхней деке гитары, потом откладывает инструмент и поправляет свою белую рубашку и синие штаны, из-за которых напоминает моряка. Струны приглушенно поют.

– Ты – ее старая жизнь, – снисходительно улыбается Иларий. – А ей нужно привыкнуть к новой. Это тяжело. Так что не принимай на свой счет, дай ей время.

– А как же мои чувства? Они никого не волнуют.

– Это не так, Рекс.

Парень произносит мое имя таким сладким голосом, что я отстраняю бокал от губ и поворачиваюсь. Иларий пронзает меня взглядом салатовых глаз. Иногда он похож на маньяка, а в остальное время на сказочную фею-крестную, которая явилась превратить мою жизнь из дерьма во что-то приемлемое. И это как-то вот напрягает – его биполярка. Спустя минуту Иларий опирается об откос окна и снова закидывает правую ногу на подоконник.

– Рон не отходит от Ини. Носится вокруг, как мошка над лампочкой. – Я размахиваю бокалом, пачкая каплями вина свою черную кофту. – Считаешь, что это нормально? Считаешь, надо смириться и наблюдать, как этот кобель окучивает Ингу? Она ведь даже не знает, что произошло.

Иларий слегка кривится, после чего моргает, возвращая улыбку.

– Ему стыдно. Не надо думать, что Рон – черствый. Он хочет казаться грубым, а сам очень переживает… о разных вещах. Например, из-за того, что сделал с Ингой. Вот тебе и объяснение его поведения. – Иларий спрыгивает с подоконника, преодолевает гостиную и оказывается возле бара, составляет мне компанию, наливая и себе бокал вина. – Он не такой пофигист, как ты думаешь.

– Вы же не ладите. Зачем защищаешь?

– Нам приходится делить общество друг друга. Подтрунивания – следствие совместной жизни. Скоро и сам это поймешь.

Я фыркаю.

– О нет, брат. Я не собираюсь здесь оставаться.

– Ох, Рекс… сколько же в тебе оптимизма и жажды побеждать, мне это очень нравится, честно.

Я ухмыляюсь и салютую бокалом.

– Твоя романтизация глупых поступков прелестна, Лари, ибо на сегодняшний день я так и не сделал ничего дельного. Впустую трачу время.

– Времени много. Мы как динозавры в музее, – задумчиво качает он головой.

Я кидаю бокал в раковину, подхожу к окну и дергаю мизинцем жемчужную веревку, созданную Жоржиком. Паутина лопается. Паук просыпается, скользит по своей сети и, наверное, покрывает меня отборными паучьими ругательствами. Пока Жоржик оценивает ущерб, я перевожу взгляд на двор. Небо за стеклом цвета свинца. Тучи медленно и грузно движутся. Ветер усиливается. О стекло шлепаются листья и редкие дождевые капли. В гостиной, как и всегда, темно. Даже в солнечную погоду здесь царит мрак, который дополняет готический интерьер, тьма пропитывает комнаты, пожирает свет и вызывает желание повеситься (только это не поможет).

Пока я рассматриваю деревья за окном, Иларий утыкается носом в бокал.

Неужели я никогда больше не увижу персиковых садов дяди, не искупаюсь в море, не сяду за руль автомобиля? Разве что по двору кататься. Ну, тоже неплохо. Рона перееду.

За месяц, проведенный в доме, я так и не узнал, как выбраться, не нашел ни одной лазейки, никакой информации, за исключением того, что мое сердце одиноко пульсирует в подвале.

Я помню, как начал искать пути к побегу из дома отца, когда стал подростком, как разбивал окна, как взламывал замки, как сбегал со школы, пока отец не приехал за мной после последнего урока, но я старался не в полную силу, а, скорее, просто злил отца, хотел почувствовать подобие власти над ним и своей жизнью, а в этом доме… я лишь раб. У меня нет никакой надежды на побег. Да, я верю, что выход есть, но с каждым днем мне приходится убеждать себя в этом из последних сил. Я чувствую, что уже начинаю мысленно отпускать свое прошлое, отпускать, словно голубей в небо, понимая, что вероятность их возвращения стремится к нулю.

Все, что я знал, все, чем я жил, – отныне в прошлом.

Люди говорят, что жить прошлым нельзя, что нужно смотреть в будущее, но что делать тому, у кого нет будущего? У кого навсегда останется лишь прошлое. Глупо говорить девяностолетнему старику при смерти: «Не живи прошлым», ведь прошлое – это все, что у него есть.

Истошный крик заставляет нас с Иларием подпрыгнуть.

Я давлюсь новым бокалом вина, задыхаюсь и кашляю. Иларий колотит меня по спине (смешно, будто я могу умереть). К стенаниям из подвала мы, однако, уже привыкли. Сара пытает там наемника, так как понятия не имеет, кто его нанял, и намерена во что бы то ни стало это выяснить.

Снова крик.

Я вздрагиваю. Человек я сердобольный, да и звук из гортани особый, когда язык отрезан. Жуткий. И наемник, и Сара уже совсем отчаялись, борясь друг с другом. Надо бы их проведать.

Новый крик сопровождается громом. Тучи разверзаются, и по крыше хлещет дикий ливень.

Я спускаюсь в подвал и захожу в «комнату пыток». Сара стоит вплотную к наемнику. Рыжие локоны растрепаны, черный облегающий костюм в пыли, под глазами размазалась тушь – а ведьма все также невыносимо прекрасна. Она щурится и ждет ответа.

– Даю последний шанс рассказать правду, а точнее, написать на листке имя, раз ты настолько глуп, что думал, будто отрезанный язык меня остановит. В ином случае я тебя убиваю. Причем медленно. – Сара вонзает заостренные алые ногти в горло мужчины. – Мучительно, понял? А после смерти, поверь, ты расскажешь – все. От имени заказчика до грязных секретов, если на то будет моя воля. Решай, да поживее.

Созерцая грозную ведьму-палача и слушая те броские слова, которыми она запугивает огромного накачанного мужика, мне хочется смеяться. С момента нашего знакомства она ни разу не внушила мне ужас. Ненависть… возможно. Однако не страх. Я даже люблю, когда она выделывается. Мне нравится ее манера вздыхать с закатыванием глаз (и словами: «Ты не поймешь, Рекс»), нравятся наши споры, но больше всего мне нравится видеть ее настоящей – бывают такие моменты, – усталой и жаждущей поддержки, от которой она сама же и отказывается. Сара – идол феминисток. Мужчины трепещут перед ее умом и властью над ними, мечтают покорить, как вершину Эвереста, и плевать, что на пути ждет погибель. Если шанс есть, они идут.

Наемник едва держит голову, висит прикованный за руки к стене. В одних штанах. Поджаренный в районе щиколоток. Ведьма испепелить его хотела? Безрассудная девушка. Ясно, почему в комнате гарь соревнуется с запахом крови и лавандовых духов.

У Сары здесь полный набор инквизитора.

Когда я последний раз заходил, ничего этого не было. В комнате лежали только кандалы и цепи. Видимо, ведьма приволокла запасы из погреба. Обычно люди там банки хранят с огурцами, помидорами, а Сара – пыточный арсенал. Что тут сказать… сильная, независимая девушка.

Я оглядываюсь.

На одной из полок блестят иглы длиной со средний палец: такие острые, что ими можно асфальт изрешетить. В углу стоит испанский сапожок – он застегивается на ноге металлической пластиной. При пытке узника его затягивают, чтобы переломать кости. Остальные инструменты я не опознаю: какой-то железный колпак (с гвоздями внутри), пилы, ножи, веревки, стальная леска. М-да. Страшно представить, откуда эти игрушки и как часто Сара пускает их в действие.

Мужчину она пытает раскаленной кочергой, на конце которой буква «В». Массивная грудь бедняги украшена одним слабеньким ожогом, потому я делаю очередной вывод, что пытать людей – работа не женская. Не удивительно, что наемник упрямо отказывается выдавать имя. Так как он лишился языка, Сара требует написать заказчика на бумаге. Она великодушно предоставила мужчине выбор: смерть или имя. Добрейшая госпожа.

Наемник отводит взгляд. Выражение лица – тяжелое и беспристрастное, как у профессиональных убийц. Ни страха, ни ненависти, ни презрения. Полное хладнокровие.

У меня скребет в животе. Я и легкую версию пыток не вынесу, не быть мне тайным агентом, ох, не быть… выдам всех и пытать не придется – просто покажите этот БДСМ-набор ведьмы, – а вот лысый пленник в татуировках упорно игнорирует угрозы.

Гипноз на него так и не подействовал. Сара под впечатлением. Боится? Кто знает. По ее лицу невозможно понять. Мраморная статуя. Ведьма умеет скрывать чувства лучше трупа.

Вытянув руку в сторону полки, она машет головой, – в ее ладонь прилетает тесак. Я едва успеваю пригнуться. Тесак парит над моей макушкой!

– Что ты здесь забыл, Рекс? – не оборачиваясь, спрашивает Сара.

– Ты владеешь телекинезом?

– Выйди, – яростно приказывает она.

– А почему так редко используешь?

– Рекс, – рычит она сквозь зубы.

Я пожимаю плечами. Стоило бы задуматься, откуда у человека такие способности. Почему их нет у других? Только вот я никогда не задавался вопросом, существует ли магия, загробная жизнь, бог. В основном люди хотят знать, есть ли жизнь после смерти. Но зачем? Не понимаю людей, которые стремятся найти ответ на этот вопрос, ведь если загробная жизнь и существует, им о ней знать не положено, это нарушает порядок вещей. Секреты создаются не просто так. Они защищают хрупкое человеческое сознание.

Сара разворачивается, угрожая кинуть в меня тесак.

– С телекинезом же удобнее, – продолжаю я злить ее. – Не придется вставать за пультом от телевизора.

– Много сил забирает.

Сара издает тот звук, что в ее представлениях означает безрадостный смешок.

Пока я осматриваю длинные иглы на полке и укалываю одной из них палец, чтобы проверить остроту, ведьма агрессивно вздыхает. Она могла бы вышвырнуть меня. Одним взмахом. Однако ясно же, почему я еще здесь. Это повод передохнуть. Саре тяжело дается роль истязателя.

– Думаешь, сознается? Девочка моя, он отрезал себе язык. Значит, есть кто-то, кого он боится больше тебя.

– Посмотрим, – задирает она нос. – Выйди и закрой дверь. Не надо ранить свою нежную детскую душу.

Я ухмыляюсь и подхожу к наемнику вплотную, показываю ему иглы.

– Знаешь, что с этим делают?

Наемник щурится.

Я приставляю иглу к его пальцам и продолжаю:

– Загоняют под ногти. Невыносимая боль. И я это сделаю, если не заговоришь. Что скажешь?

Он поворачивает голову и плюет мне в лицо.

* * *

Три секунды…

Крик наемника разносится по всему дому.

Шесть секунд…

Крик превращается в визг.

Девять секунд…

Сара дергает меня за плечо.

Я собираюсь отступить, но чувство какое-то интересное, хочется понять, почему мне жалко пленника, и одновременно я слушаю его крик как чудную пасторальную симфонию. Почему готов проткнуть урода насквозь? Не ради себя, нет…

Он убил Ингу.

Сбил невинную девушку, чтобы забраться в дом! Разве он не заслужил страданий? А сколько еще человек он убил? Сколько сам пытал? Он ведь наемный убийца.

Ведьма обхватывает мою талию и тянет назад, а когда понимает, что я не поддаюсь и продолжаю вгонять уроду иглу под ноготь, то хватается за медальон.

– Довольно!

Я послушно разворачиваюсь, отбрасываю пыточный инструмент.

– И кто тут нежный? – прыскаю я, заглядывая в озадаченное лицо.

Наемник что-то хрипит.

– И почему ты просто не убьешь его?

– Живым он нужнее, – сокрушается Сара, одновременно пытаясь скрыть досаду и усталость. – Этот человек не поддается моим чарам, что очень странно.

– Я слышал о человеке, у которого зубы в носу росли. Вот это странно. Кстати, зачем тебе набор палача вообще сдался?

– Некоторые мужчины любят пожестче, – кривляется она. – Привожу их сюда… развлекаться.

– Что за чушь? – смеюсь я.

– Не хочешь слышать тупые ответы – не задавай тупые вопросы, – хмурится Сара.

Мы медленно движемся по кругу, глядя друг на друга.

Мне стыдно за свой поступок, но чувствую я себя лучше, видя, что этот ублюдок страдает. Мной завладела жажда мести, а как с ней бороться – вопрос сложный.

При этом Сара меня удивляет. Слишком много жалости к тому, кто ее не заслуживает. Раз он наемник, то убил, возможно, десятки людей (как и она сама, к слову) и давно должен был получить по заслугам.

Думаю, ведьму раздражает мое своеволие. Когда я нарушаю ее запреты, а я делаю это постоянно – не ходи в подвал, не заглядывай через забор к соседям, не ройся в вещах, не ковыряй ногтем диван, – Сара нарекает меня отбитым дебилом, облезлым псом или другими гаденькими словами. Я, видите ли, покушаюсь на установленный режим, на общепринятые правила, на приказы, которые не подлежат обсуждению призраками дома.

В ответ я заверяю мою фурию, что никогда-никогда-никогда не стану подчиняться, что я ей не мальчишка и не животное. Потом получаю наслаждение от ее гнева, который продолжается минуту-другую. В ярости Сара прелестна.

Впрочем, я немного лгу. Перед ведьмой я слаб. Она держит в сладком плену своего смазливого лица и после каждого скандала я уступаю. Ненадолго. Однако и это много с моим-то характером. Не знаю, как это возможно – смотреть со страстью на ту, что вырезала твое сердце. Я одновременно и ненавижу Сару, и испытываю к ней привязанность, некое восхищение, чувствую потребность прикоснуться к ней, быть ближе. Кажется… это называется абьюз?

– Я хочу, чтобы ты ушел, – райски-злой голосок.

– А то что?

Я делаю шаг вперед. Сара отстраняется и натыкается на стол, видит отсутствие путей к побегу и включает игривый взгляд: оружие, которым она активно пользуется, зная, как мужчины на нее смотрят. Только вот она не в курсе главного. Больше всего на свете я жажду избавиться от этих безумных чувств к ней, а не потакать им.

Сара берет меня за подбородок, и ее горячее дыхание касается моих губ.

– А то следующим в цепях окажешься ты, – шепчет ведьма.

Она скользит пальцами по моей шее, и происходит удивительное: я вдруг снова ощущаю себя невероятно живым, воскресают те минуты, те далекие эмоции, я ощущаю, каково это – когда в венах не лед, а жаркое лето. Чем дольше Сара касается меня, тем сильнее это чувство. Но почему?

Когда на пути появилась ведьма, все иные девушки стали для него безлики. Никто не будил во мне такое пламя, не возникала тяжесть в груди, которую я всю жизнь ощущаю как чужеродный орган. Не знаю, что за орган и зачем он дан, но я никогда не пользовался им, я уверен. Сара пробила стальную оболочку и запустила механизм. Орган пришел в действие. Осталось выяснить, в чем его функция и почему он не заработал раньше.

Мне приходит мысль, что жизнь – это мозаика. Истинную картину увидишь, когда найдешь людей, которые являются частью твоей мозаики. Сара… она часть моей судьбы, моей мозаики.

Не успеваю я проникнуться нежными чувствами, как получаю толчок в грудь. Сара велит убираться. Я протестую, предлагаю оставить наемника мне, но она отказывается, считая это напрасной тратой времени.

Пока мы спорим, из коридора доносится чей-то разговор. Я узнаю голос Илария. Однако по подвалу эхом пролетает и незнакомый мужской тенор.

Это еще кто?

Игнорируя упреки ведьмы, я выглядываю из-за дверного косяка, и рот открывается сам собой – произносит шестиэтажное ругательство.

Парень в кожаном костюме движется мне навстречу. Он не один. С двумя девушками, которых он держит на собачьих поводках.