В старые года, в первоначальные времена, учинилась ромода[73] — в краю, на болоте. Мухи, комары завоевали, по безделице забраковали, — что не лучшего ловца, борца — мизгиря в дело не ставят; а мизгирь стал сердиться да весьма ретиться[74], стал он ножками трясти да мерешки плести. Не откуль взялась и прилетела оса — нага и боса и без пояса — и чуть она не пала, к мизгирю в сети попала. А мизгирь — он начал ее бить да губить и за горло давить; а оса-то скачет и смешно плачет: «Тошно мне да моей голове на чужой стороне! Краше бы мне жить во своей слободе, а суды бы мне не метаться и суды бы мне не бросаться… Ах ты наш батюшка, мизгирь! Мы люди вольны, головушки наши больны, а дети мои малы — безвинно погибнут». На то мизгирь, не глядя, отвертел осе голову, как козлу. Собирался на погребенье весь честной крылос; а паут — зеленая голова был честным господином — попом; строка[75] не кошна — дьяконом; муха зелена — дьячком; а комар — пономарь; а мошка грязна — просфирня была. И тут они осу честно отпели, мертвые кости похоронили, и сами все в разные стороны полетели. И потом стакались, сговорились ребята — удалые головы; шершень да паут — зеленая голова, жук толстой, а ум простой, не скора похотка, не легка пометка, и нечистая говоря: «И пойдемте, ребята, на великую больно выручку и изломаемте у мизгиря сети». И пришли они к мизгиревой сети. Шершень залетал, забушевал, свою храбрую поступку явил — у мизгиря сеть проломил; а жук толстой — ум простой, не скора похотка, не легка говоря — едва в готовую дыру провалился; а паут-от — зеленая голова — залетал, забушевал да мизгирю в сеть попал, то его мизгирь начал бить да губить да за горло давить: «Ах ты, паут — зеленая голова! Называешься ты честным господином-попом, а я ведь, — говорит мизгирь, — не деревенская девка; знаю, как попы-то поют!» Хлесть он его по щеке да по другой стороне; а у паута голова полетела. И со той побуды и со той баталии, со того кровопролития великого — все мухи и комары залетели на красное болото и залетели в осиново дуплище и заткнулись овсяным снопищем, и тут проклятому мизгирю никоторыми примерами добыть их нельзя; дак он ведь, собака, востер и догадлив был: стакался, сговорился с дураками — с мужиками, со бездельниками: со сверчком — со врагом да с клопом — блинником, с третьим тараканом: «Гой вы еси, братцы, удалы молодцы! Пойдемте со мной на красное болото, а на красном болоте стоит осиновое дуплище, а в осиновом дуплище — мухи и комары заткнулись овсяным снопищем, и тут мне, мизгирю, удалому молодцу, никоторыми примерами добыть их нельзя; дак ты, сверчок, сядь на кочку да испивай табашну мочку; а ты, клоп-блинник, по дуплу прохаживай да про меня, про мизгиря, проповеди рассказывай, а ты, таракан, потакай се одни». Сегодняшнего числа проклятого мизгиря сковали, связали и в Москву сослали, на Кобылине кнутом наказали, а на плахе голову отрубили; а таракан потакает, что точно дело было так. А мизгирь ножками трясет да мережки плетет — на пути, на дорожке, куда летают мухи, комары да мошки, в тепло место, в красну весну и в Петрово говенье. И услышали они эти проповеди, ототкнули осиново дуплище и овсяное снопище, полетели — да чуть не пали, да все к мизгирю в сети попали. И тут мизгирь сдивовался и сам срадовался, и говорит он: «Ах, братцы очень мелки!» — «Ах, ты наш батюшка-мизгирь! Мы люди вольны, головушки наши больны; жили мы на красном болоте, в осиновом дуплище и затыкались мы осиновым снопищем, и тут мы не допивали, не доедали. И куда ты хошь с нами и нашими мушными и комарными головами?» И тут он, мизгирь, заскакал, заплясал и их всех в грязь втоптал.