На море, на окияне, на острове на Буяне стоит бык печеный: в заду чеснок толченый, с одного боку-то режь, а с другого — макай да ешь.

Был ерш — клеветник и ябедник. Просился он у мелкой рыбицы, у пескозобицы, карася толстобрюхого в Ростовское озеро ночь переночевать и разогнал он всех по тинам и по болотинам: ельца — на стрельца, сорогу — на дорогу. Ростовское озеро своим называет и говорит, что есть у меня в Ростовском озере дворишко во дворишке, и в этом дворишке — коробишко в коробишке. Есть в том коробишке пути и намети, государевы грамоты на Ростовском озере. Вот они послали карасища толстобрюхого с жалобой к щуке-белуге, к судье праведной, к слуге государевой. Пал карась на коленки: «Рассуди наше дело, мать наша, щука-белуга, судья праведна, слуга государева, напросился к нам еще клеветник и ерш-ябедник в Ростовское озеро — ночь переночевать, день передневать, и живет он неделю, и живет он другую, и нас, мелку рыбицу, и пескозобицу, и карася толстобрюхого, разогнал по тинам и болотам; Ростовское озеро своим называет и пути и памяти объявляет». — «Поди, — сказала щука-белуга, — пускай ерш несет ко мне пути и памяти». Не послушался карася толстобрюхого ерш-ябедник, а ответил только: «Пошел от меня, не с тобой мне речь говорить и ответы держать». Послали за ершом осетрища — большую головищу, взяли этого ерша-клеветника, ерша-ябедника и потащили его нечестно — где рука, где нога, — к щуке-белуге, к судье праведной, к слуге государевой. Завел осетра ерш в невод и сам вырвался — убежал. По счастью, у невода была гнила матица, из которой осетрище — большая головища еле выбился, как гнилая колодина, и побежал опять он за ершом, догнал его на дороге и утащил нечестно к щуке-белуге, к судье праведной, к слуге государевой. Стала щука ерша спрашивати: «Как ты, ерш, смел Ростовское озеро своим называть и добрых жильцов из него вон разгонять? Есть у меня на Ростовское озеро пути, памяти, государевы грамоты. Что же ты не нес их сюда с собой?»

— Не нес вот почему, щука-белуга, судья праведна, слуга государева, — что когда горело синее море и Ростовское озеро, тогда сгорели мои пути, памяти, государевы грамоты.

— Кто же были у тебя на пожаре?

— Был на пожаре налимишко — большая головища, коему пала в лоб тогда головня, оттого у него и лоб черен; был окунь, — опалило у него переперья, оттого они и красны; был чебак, у которого сожгло глаза, оттого они не без пятна.

Собрали свидетелей к судье-щуке, спросила она их о пожаре. «Что ты, — говорят, — щука-белуга, судья праведная, слуга государева, где слыхано, чтобы сине море горело и огонь воду жрал?» Стали набираться люди, чтобы посмотреть ерша диковинного; пришел Андрюха и на ерша зрюхал, пришел Клиша — ударил ерша клином, пришел Якимко и бросил ерша в мякину, пришел Фома и потащил ерша в омута, пришел Фекля и ставит на ерша петлю, пришел Исаак и поймал ерша на сак[71], пришел Федот — ерш-от уж не тот, позвали Дороню — потащил ерша на дорогу, пришел Елец и потащил ерша на крылец, пришел Назар и потащил ерша на базар, пришел Елеса и оценил ерша в два гроша, пришел Давыд и зачал ерша давить, пришла Ненила и об ерше повыла, и под послед пришел Савва и вынул из ерша три пуда сала.