Около г. Вельска молодой парень ходил лесовать, ставил, значит, на зайцев силья, клещи, ну, ловил и других зверей. Только, значит, все неудача, что ни наставит ловушки, все пусто. Раз идет этот парень с лешни[65], попадается ему старичок: «Куда, — говорит, — паренек, ходил?» — «А ходил я, дедушка, лесовать, да ничего не попало». — «Плохо, — говорит, — видно, ты ничего не знаешь». — «Нет, дедушка, ничего не знаю». — «Нет ли, — говорит, — у тебя хлеба?» — «Нет, был, да весь вышел, а вот соли немного осталось». — «Давай, — говорит, — и соль». Парень подал старику щепотку соли, тот что-то нашептал и подал парню. «Вот, — говорит, — сходи с этой солью на лешню: никогда не придешь с пустыми руками; только про это никому не сказывай. На какого бы зверя не поставил, тот непременно и попадет: поставил на зайца, попадет заяц, поставишь на лисичку, попадет лисичка». Вот парень поблагодарил старика и пошел домой. На другой день и пошел он в лес с клепцами[66] и поставил их все на зайцев. Дня через два приходит, а в каждом клепце по зайцу. Лесует парень, народ не может надивится — то рысь принесет, то лисицу, то норку, то каждый день по ноше, и никому не сказывает, отчего ему такая удача. Раз и собирается парень на охоту в воскресенье, эдак перед заутреней. Отец увидал, что парень собирается в лес, и говорит ему: «Полно, Ваня, не ходи в праздник, находишься и в будни, что за охота? Люди в церковь, а ты в лес». — «Нет, — говорит, — тятя, схожу. Клепцы поставлены давно, до обеда-то вернусь». — «Ну, — говорит, — как хочешь». Вот парень взял лыжи и пошел.

Стоит дом преогромный, двухэтажный, и огоньки в окнах видно (рис. Л. Альбрехта)

Тащат всякой похлебки (рис. Л. Альбрехта)

Идет, идет, а клепцов не видит, и зашел он, должно быть, далеко, смотрит: место незнакомое, мыс да выложки — и не пройдешь. Видит, что зашел неладно и идти не знает куда, пошел уж наугад, что, мол, будет. Шел, шел и видит: стоит дом преогромный, двухэтажный, и огоньки в окнах видно. « Дай, — думает, — пойду, что будет, то будет». Идет — двери-то не заперты. Вошел в комнату, смотрит, сидит тут девка, да и девка-то знакомая, из ихней деревни. «Ты как, — говорит, — сюда попал, Иван? Ведь неладно, здесь черти живут, и тебе, пожалуй, домой не бывать. Вот что, — говорит, — слушай, что я тебе скажу, то и делай. Сейчас придут к тебе черти и нанесут всего — и есть, и пить; ты только ничего не ешь и не пей, а то дома тебе не бывать. Потом тебя станут мучить и издеваться, ты не бойся, отступятся и потом уйдут, я в это время отворю двери, так ты не зевай, убегай». Только что она это проговорила, вдруг прибегают черти, только, значит, в человеческом образе, и тащат всякой похлебки и вина, ну всего. Только наш парень ни к чему не дотрагивается. Вот и давай его те мучить всяко-всячески. Мучили, мучили, видят, что толку мало — отступились от парня и ушли. Как только это они ушли, девка сейчас и отворила двери, парень выбежал, смотрит: лыжи прислонены к елке. Взял это он лыжи и пошел. Долго шел, а место все незнакомое. Мороз, есть охота, а есть нечего; из сил выбился, идти не может, и лег. Тут бы он и замерз, да, по счастью, ехали мужики по бревна, один и увидал; видит, лежит как бы и человек, а боится, потому тот весь черный. Мужики и говорят: «Да что ты боишься? Тоже див да крещеный, дак знает молитву». Мужик подошел и спрашивает: «Ты крещеный? А ну перекрестись». Тот перекрестился и прочитал «Отче наш». Тут мужики подобрали парня и увезли домой. Только даром ему это не прошло: отморозил парень и руки, и ноги, а все-таки и тепере жив.

Один мужик увидал, что лежит человек (рис. Л. Альбрехта)

Дак вот, значит, и опасно лесовать с наговором-то. Наговор наговору рознь.