Один из фабричных — дело было в Керехотском уезде — Федор Афанасьев возвращался из деревни с праздника (престольного) на фабрику, за деревней он сошелся с товарищем, который вместе с ним работал за другим станком, — оба были прядильщики. Идут, разговаривают и о празднике вспоминают. В пути и вечер их застал. Поторапливаются, чтобы засветло дойти. Не успели, пришлось ночи прихватить. А ночь темная-темная, осенняя, зги не видать. Но вот и огни впереди засверкали, вырезались большие окна фабричных корпусов, ярко освещенные электричеством. Шум станков и разных механизмов заслышали. Вот и вся фабрика перед глазами. Подходят ко двору, к воротам. Шум так и бьет. Федор Афанасьев перекрестился и стал как вкопанный: стоит он на мельничной гати[106], прямо вода, справа шумит и ворочается мельничное колесо, слева бьет свет из избушки, и никакой фабрики нет.

Большая фабрика перед глазами (рис. Л. Альбрехта)

— Господи Иисусе Христе, — вымолвил прядильщик. — Павлов, да куда мы с тобой зашли? — повернулся к своему товарищу-спутнику.

Но того и след простыл. Как бы только Афанасьев шагнул, так и погиб бы в глубине речного омута. —