Откуда взялись-то? А взялись вот как. Господь-Батюшка прогневался на андела и проклял его за его гордыню. Вот этот андел-то и озлобился и сделался черным-пречерным, лико свое андельское, светлое помрачил, одеженьку белую, снегу подобную, потерял; крылышки легки-пушисты переменились на перепону костястую, как у мыши, значит, что по ночам летает да такого нехорошо пишет; на ногах заместо перстов копыта отрастил, а над жопой[90] хвост спустил; заместо лика светлого харю богопротивну и богомерзку объявил, с носом был крюк, зенки косые, рот до самых ушей; а уши-то, уши. Страху подобны — не то зверины, не то птичины, а на темени-то рога престрашенные. А во рту-то — зубы, быть у свиньи клыки, язык тонкий да долгий, быть нож и пламя огненное завсегда во пасти своей окаянной держит, и черный да страшный, в наготу оболоченный, в преисподнюю на веки вечные Господом жить определен.

Коли же когда и случается ему в свет из ада выйти, то затем только, чтобы нас, грешников, с пути Божия совратити да на грех наставити. И много зла приносят «они» людям.

— Ты мне так расписала «его», что уж думается, что ты сама не видала ли «его»?

— Господи Иисусе, — встрепенулась рассказчица. — Да чтой-то, батька, ты в себе ли? Да рази может «он» крещеному человеку в своем обличье явиться? Нет, благодарю бога, не видывала я его. А каков он из себя, так эфто я по сказкам других говорю. Умные люди говаривали. А является зачастую только либо черной кошкой, либо собакой, а не то и зайцем. Кошкой-то раз «он» и мне показался.

Черненькая, такая хорошенькая кошка (рис. В. Малышева)

Жала я у себя в поле овес с работницей. Поле было дальнее. Дело было уж к вечеру. Работница мне раза три уж говорила, что пора домой идти, а я ведь на работу-то лютая; мне и неохота было оставлять у загонов концов. Вот и отемняли. Только вдруг работница и говорит мне:

— Вишь, до келевой поры дожались, наля кошка за нам пришла.

Погляжу я — веришь, кошка — черненькая, такая хорошенькая, и трется коло нас, а не наша. Только вот жать мы кончили; домой пошли. Я взяла кошечку на руки, ничего сидит, только песенки поет да под шею морду свою прячет. Только как терлась-то, и зацепи кохтями гайтан от креста, а крест-то из-под рубахи и выскочи на волю да и запутайся у кошки на лапе. Батюшки, как заревет она, да прыг с рук-то. На чистом месте пропала, да сейчас же как загогочет над нами, да круг нас искры, быть сноп, рассыпались. Вот так уж и напужались же мы в те поры. И серпы растеряли, пока бежали домой-то, ну, с тех пор шабаш до потемок жать, как солнце в место, и мы домой.

— А скажи-ка ты мне еще вот что: откуда взялись маленькие чертенята?

— А от больших народились да от ведьм.

— Что же, свадьбы у них, что ли, бывают?

— А кто их знает. Люди говорят, что метель да пурги — это они поднимают, потому свадьбы играют. Какая, чай, свадьба: так родятся… от приблуда. А-а-а, — зазевала тетушка Катерина и давай рот крестить.

— Зачем ты крестишь рот, когда зеваешь? — спросил я у Катерины.

— А люди старые учили, чтобы, значит, «черный» в нутро не вошел. Поэфтому и надить уста крестить, когда берет позевота. Вот что.

— Погоди, расскажи еще что-нибудь, еще успеешь выспаться-то.

— Да что тебе еще-то говорить. Мало ли я тебе наговорила. И куда тебе знать-то? Ну, слухай.