Тоже жила-была одна вдова с детками, и «покойный муж» ее с ней жил. Знала баба, что эфто за муж за такой. «Как так? — думает. — Мужа я сама схоронила и таперичи кажинную память панафиду служу, а накось, при мне сейчас тут все. Нет, не ладно что-то эфто. Нечистый тут впутался: потому покойника-то своего я страсти любила, а эфтого не люблю, хоша и эфтот аккурат такой же, как и тот, желанный. Ох, я грешница окаянная».

Только вот однажды в деревне ихней помер сусед. На покороны звали и вдову эту с мужем, а какой, в омут, муж. Ну, знамо, по порядку, все, как следа: покойника принесли к приходу за обедню, а потом и на кладбище. Все подошли к могиле, и вдова со своим тоже. Ну, опустили покойника в могилу, а черный-то и говорит вдове: «Встань мне на левую ногу своей левой ногой и гляди в гроб». Баба так и сделала. И видит она, что кто-то с покойника кожу дерет. «Что эфто делают? Почто?» — спросила баба. «А эфто, — говорит черный, — вот почто: какая баба, то есть жена, больно прытко тоскует по мужу да ревет, то черти („Спаси Господи“, — перекрестясь, молвила Катерина) сдерут с покойника кожу, а опосля один из ихнего отродья эту кожу наденет на себя и в мужевниной коже будет к его вдове ходить», — объяснил сожитель своей приятельнице. «А как этого миноваться?» — спросила она. «А нужно, — говорит, — добыть парную узду, да эфтой уздой-то и хлестнуть его».

Ну, зарыли покойника и домой пошли. А баба уж удумала, что не пришлось: потому на поминках были — стало и сыты, и пьяны. А уж дело-то было на другой день. Сели эфто все обедать, и «он», как завсегда, тоже сел. Вот стала баба подавать на стол хлебово, а сама в другую руку захватила узду, раньше уж припасла ее и держала на шестке. Подошла к столу, одной рукой хлебово ставит, а другой как марызнет[89] «его» и ребят тех, что прижила с ним. Все они и пропали. Только и слышно было: «Эх, не образумясь, да сам себя».

Как баба марызнет веревкой (рис. В. Малышева)