Жили-были мужик да жена, а и был у них маленький. Жили так они только о три души: стариков не было. Вот раз и надо им было на жниву в дальнее поле; ребенка тоже с собой взяли, и с зыбкой. Не в люди же его было отдавать; там, поди, и своих-то не знают куда девать. Пришли на поле-су, а зыбку к березе на сучок повесили.

Ребенок спит. Хорошо ему: вольно, не жарко, мух нетути, и ветерок покачивает. Пожали батька с матерью, мало ли, много ли, да только что-то спервоначалу зачали спорить, а тут и разругались и пошли домой, да ругаются. Про ребенка-то и забыли. Однако баба воротилась, чтобы его взять. Ну, только стала подходить к дереву-то, где зыбка висела, и услыхала, что ее ребенок ревет, а его кто-то баюкает: «О-го-го, кумин ребенок, не реви, о-го-го, кумин ребенок, не реви». Тут только баба опомнилась, что, не благословясь, зыбку в лесу повесила, и испугалась. Догадалась, что это «нечистый» качает ребенка. Вот и стала она просить: «Батюшка куманек, отдай мне ребенка, ведь мой он». — «На, на, кумушка, возьми его, я давно уж качаю; возьми, кумушка, возьми». Ну, ничего, отдал бабе ребенка, та и пошла с ним домой. И чудеса. С того раза кажинный раз, как только, бывало, коровы той бабы заплутают где в лесу, «он» их сейчас и выгонит на дорогу, к самой, почитай, деревне, те и придут домой. Так вот как. Не назови-ка баба «его» куманьком, так и не видать бы ей ребенка-то. Завсегда надыть все благословясь делать, и баба-то зыбку весила зря, ну а уж «он» тут и был, потому знаменья против «его» на зыбке не было.

Нечистый качает ребенка (рис. В. Малышева)