— Знаешь Ивана Гордеича из Апушкина? Так вот с эфтим Иваном Гордеичем и был случай.

Ведь Иван Гордеич, слыхал, чай, пристает в Апушкине у одной старухи, а у старухи-то есть сноха, вдова она.

Прежде, только давно уж, и у Ивана в Апушкине был свой дом, да спалил он его. Люди бают, что сам он его сжег, а Иван-то, знамо, молчит, потому надо и помалкивать ему. Ну, да эфто к делу не идет. Только вот он и теперь пристает завсегда в Апушкино. Живет же он не всегда там, потому что займуется по шорной части, ну а с эфтим рукомеслом дома немного прокормишься; вот он и ходит по усадьбам.

Вот один раз, как он пришел в Апушкино-то, старухина сноха и послала его за коровами, а те паслись в болоте. У них-то болото тут близехонько — как пройдешь поле, тут оно и есть.

Ну ладно, пошел Гордеич в болото. Уж он ходил, ходил… кричал, кричал… нет коров, да и все. Намя измаялся мужик, часов 6 ходил, дело-то, почитай, уж за полночь. «Пойду, — говорит, — домой: темно уж, теперь их и не увидишь». Воротился назад и пошел к дому. Идет да думает про что-то и под ноги не глядит; вдруг как ухнет в окошко[81], по пояс ввалился. Сидит в окошке и, что то ни есть хуже, срамится матерным словом, да вдруг и помяни «его».

— Это лешего-то, что ли? — спросил я.

— Не поминай, так страсть не люблю. Коли станешь поминать, и говорить тебе ничего не буду. Ладно, вылез Иван Гордеич из окошка и пошел к дому. Больно он долго шел, только все никак не может из болота выбраться. Что делать? Измучился мужик. Однако выбрал местечко, где посуше, и сел обсохнуть, покурил да и уснул тута. Всю ночь проспал. Проснулся в утро, а оно тоже, что и вчерась. Уж он и так и сяк по лесу-то, нет те дороги, и шабаш. Ходит да бранится. А куды он скверен на язык-то и посейчас, почитай, к каждому слову похабщину валит. Да вот таким-то манером он и бродил двое суток. Наконец, сполохнулся[82], что тут дело неспроста — «его» работа, «черного» то есть. Как делать? А и сделал он вот что: снял парки, и рубаху, и пиджачишко, да все это и выворотил наничь, а как надел вывороченную-то одежду да почитал «Богородицу — святую Троицу», то живым манером вышел. Да куды ведь вышел-то? Ну-ка намя под Подойково[83]. Вона куды «он» увел Гордеича-то. Тамотка и болота-то нету, эфто «он», беспременно «он» ему казал болото. Ну, уж тут-то и вышел Иван Гордеич на дорогу и домой пришел. Сноха-то старухина учала было его ругать, а как поглядела, что у него вся одежа наничь выворочена, то и сполохнулась, почему он так долго по коров ходил. Да и сам-то Иван Гордеич посказал, как его «нечистый» двое суток по болоту водил.

Выворачивает одежду (рис. В. Малышева)

— Полно, тетушка Катерина, какой тут «нечистый», просто Иван Гордеич заблудился в болоте по лесу, и все.

— Нет, не заблудился, а «он» обошел его. Ведь вышел же он, как выворотил одежду-то? А уж знакомо дело: как «он» обойдет, первое дело: выворачивай одежу. И-их, как помогает? А почто попало под Подойково болото? Тамоти его николи и не живало. Нет, ты что ни говори, а тут дело не обошлось без «него».

Не приведи бог поминать «его», да еще особливо в лесу, да вечером, да в болоте коло воды. Известно, «он» в эфтих местах завсегда водится и обожает их.