ПЯТЬ

Мысль о том, что я заперта в клетке, висела над кроватью всю ночь, невидимым саваном, давящим на грудь. Её усугубляли призрачный силуэт на лужайке и те тяжёлые, размеренные шаги за дверью, которые могли быть как реальностью, так и плодом моего расшатанного сознания. Паранойя просочилась даже в сон, окрасив его в густые, удушающие тона.

В кошмаре я лежала на спине, парализованная леденящим ужасом, когда невидимая сила медленно, с почти ласковым скрежетом, вытолкнула ключ из замочной скважины. Он упал на пол с одиноким, звенящим звуком, похожим на капельку. Затем дверь со стоном подалась внутрь, и в проёме, залитом синеватым лунным светом, встала высокая, широкая фигура.

Во сне я не могла пошевелить ни единым мускулом, только ловила ртом воздух, который становился всё гуще и тяжелее. Он возвышался надо мной, его контуры расплывались в полумраке, лишь мощная грудь ритмично вздымалась и опадала, как меха гигантского, древнего органа в заброшенной церкви. Бёдра его слегка раскачивались вперёд-назад, совершая медленные, пробные толчки — будто проверяя сопротивление, представляя, каково это будет — разорвать меня на части.

Проснувшись в поту, я винила себя. Винила за то, что оставалась без мужских ласк несколько дней после той непрекращающейся, животной страсти, что была с Гилом. Вычёркиваю эту мысль. Винить надо его. А его криминальную семью — тех, чьё имя я даже мысленно не смею произнести, — винить нельзя, потому что они держат в руках орудие убийства с моими отпечатками.

Во сне я пыталась пошевелиться, но единственное, что откликалось, — это низкий, болезненный пульс между ног, синхронизирующийся с его воображаемыми толчками. Он продолжал двигаться, уже будто зная ритм моего тела, моих самых потаенных желаний. Психотерапевт назвал бы это скрытой сексуальной агрессией, последствием травмы. Я же называю это старой, грязной привычкой — хотеть именно того, что внушает самый чёрный, леденящий душу страх.

Он наклонился ближе, и его лицо, лишённое черт, заслонило лунный свет. Я закричала. Крик был беззвучным, рвущимся из глотки, набитой ватой. И от этого звука он рассыпался в прах, растворился в темноте. Не успела я перевести дух, как кошмар отступил, втянув меня обратно в чёрную, бездонную яму беспамятства.

Резкий, настойчивый стук выдернул меня из пропасти, заставив сесть на кровати. Голова раскалывалась на части. Полоска слепящего солнечного света пробивалась сквозь щель в неплотно сомкнутых портьерах — я, должно быть, дёрнула шнур с отчаянной силой прошлой ночью. Сжимая виски, я стонала. Как, чёрт возьми, может быть похмелье, если единственное, что я глотала, — это собственный страх?

Стук повторился — жёстче, нетерпеливее.

— Кто там? — сорвалось с губ, голос хриплый от невыспанности.

Ответа не последовало. Только новый удар в дверь, от которого дрогнула деревянная панель.

Я щурилась, пытаясь проткнуть взглядом полотно двери, уверенная на этот раз в своей яви. Взгляд упал на тумбочку, где лежал телефон. Зевая во всю глотку, я потянулась через простыни и схватила его.

6:30 утра. Иконка сигнала была предательски пуста. Возможно, в этой части острова зона не ловит, а может, толстые каменные стены глушат всё. Стук прекратился, сменившись звуком удаляющихся шагов — тяжёлых, неспешных. Я сползла с кровати, и босые ступни встретили ледяное прикосновение дерева. В спине разливалась глухая, ноющая боль, будто я проспала ночь на голом бетоне. Возможно, это стресс. Или, может, матрас здесь такой же, как и все богатства, с которыми я сталкивалась: мягкий сверху, но с пружинами, готовыми впиться в тело при первом же признаке слабости.

На душ не было времени. Не после такого сна. Не после того, как я всю ночь представляла себе глаз в замочной скважине и чьё-то дыхание, запотевающее на латуни. Спотыкаясь, я подошла к шкафу, вытащила чёрное платье и примерила его к себе. При дневном свете оно казалось ещё более удушающим, грубая шерсть не прощала ни грамма лишнего.

Я натянула его через голову, и в нос ударил запах — не стирального порошка, а чего-то резкого, почти металлического, с оттенком старого парфюма и чего-то ещё, чего я не могла определить. Ощущение, будто это платье когда-то облегало другое тело, стало настолько явным, что по затылку пробежали мурашки. Я обернулась, бросив взгляд на дверь.

Ключ всё ещё торчал в замке с внутренней стороны. Этот факт должен был успокаивать. Но нет. И мне почудился едва уловимый скрип половиц прямо за порогом, будто вес чьего-то тела слегка прогнул доски.

Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по коже. Я снова посмотрела на платье и стянула его с себя, чувствуя, как пуговицы впиваются в грудь, а рукава сдавливают предплечья. Швы натянулись до предела, вот-вот готовые лопнуть. И тогда я нащупала у ворота — прядь волос. Не моих светлых, а тёмно-каштановых, почти чёрных.

Дрожащими пальцами я вытянула её, и волосок, длинный и чужой, повис в воздухе.

Оставив три верхние пуговицы расстёгнутыми, я набросила на плечи свои собственные волосы, пытаясь отвлечь внимание от зияющего выреза. Получилось не элегантно, но хотя бы не вызывающе. И всё же я не могла избавиться от чувства, что за каждым моим движением следят, оценивают, как я вожусь с этим тряпьем, словно марионетка, примеряющая чужой костюм. По спине снова прополз холодок. Я заставила себя сделать глубокий вдох. Соберись. Ты можешь справиться с этой ролью. Ты в безопасности.

Я выскользнула в коридор, поглощённый гробовой тишиной и паутиной, которой вчера вечером, в полутьме, я не заметила. Ни звука жизни — значит, остальная прислуга уже на местах или за завтраком. Чёрт. Я опаздываю.

Я расправила плечи, представляя длинный стол в комнате для прислуги, уставленный лицами горничных, лакеев, поваров — всех, кто жаждет разглядеть новенькую. Слава богу, я сочинила свою легенду заранее, когда отвечала на то злополучное объявление.

Чем дальше я шла, тем глубже погружалась в тишину, но дом от этого не казался менее разрушающимся. Мои шаги гулко отдавались в длинных, пустых коридорах, стены которых украшали портреты с лицами, размытыми не то временем, не то слоями пыли и копоти. Большинство дверей были наглухо заперты, а за теми немногими, что приоткрывались, виднелась мебель, укрытая белыми, призрачными чехлами. Я прошла мимо бального зала, где на паркете лежал лёгкий, нетронутый слой пыли, мимо библиотеки, от которой веяло запахом старой бумаги и сырости, прежде чем сдаться.

Я не встретила ни души. Не слышала ни голосов, ни звона посуды, ни даже скрипа метлы. Разве дом таких размеров не должен кишеть жизнью, как улей?

Желудок сжался от тревоги, когда я завершила круг по первому этажу. Кухня должна быть где-то рядом. Проходя мимо высокого окна, выходящего в сад, я на мгновение замерла — мне показалось, я вижу фигуру, скользящую в сторону леса, окаймляющего владения. Но к тому времени, как я прильнула к стеклу, там уже никого не было.

Я свернула за угол и увидела часть сада, где ухоженные лужайки резко обрывались в сторону морских скал. Подавив снова подступившую дрожь, я напомнила себе: никому из тех, кто меня ищет, и в голову не придёт заглянуть в такую глушь.

В конце концов, меня вывел слабый, но различимый запах жареного бекона. Кухня оказалась на удивление современной и стерильной. Огромное помещение с промышленной плитой, рядами медных кастрюль, сияющих на крючьях, и идеально чистыми гранитными столешницами. Казалось, весь бюджет на содержание вложили в эту одну комнату, оставив остальной дом гнить.

Я искала признаки присутствия: брошенный фартук, забытый на столе планшет, хоть одну немытую тарелку. Ничего. Только холодный, безупречный порядок и плотно закрытые шкафы, как будто кухней никто не пользуется, а лишь музейно сохраняет. И по-прежнему — ни души.

На дальнем конце массивного центрального острова, в луче света от окна, стояла одинокая белая тарелка, на ней — столовые приборы и салфетка, сложенная идеальным треугольником.

Что за чёрт?

Движение краем глаза заставило меня вздрогнуть. Миссис Фэйрфакс вышла из боковой двери, по-прежнему в своей маске и накрахмаленном до хруста чёрном платье — точной копии моего. При дневном свете она казалась ещё более монументальной и пугающей: её плечи были расправлены, а маленькие, чёрные, как бусины, глаза прицепились к моей груди.

— В поместье Рочестер есть дресс-код, — произнесла она. Голос был лишён эмоций, но взгляд прожигал ткань платья.

Я опустила глаза на зияющий вырез. — Тогда, возможно, стоит подобрать другое платье...

Её взгляд пополз по моему телу — медленно, холодно, оценивающе. Щёки запылали, но я заставила себя не скрещивать руки в защитном жесте. Когда её глаза наконец снова встретились с моими, я подавила желание отшатнуться.

Тишина натянулась между нами, тонкая и звенящая, как струна перед разрывом. Она не двигалась. Не моргала. Просто стояла и изучала меня, словно биологический образец, который нужно либо препарировать, либо выбросить. Под этим взглядом кожа покрылась мурашками. Я изо всех сил старалась не ёрзать, но секунды тянулись в вечность, и я уже была готова закричать, лишь бы разорвать это молчание.

Наконец, она мотнула головой в сторону прибора. — Посмотрю, чем можно заменить ваш гардероб. А теперь — завтракайте.

Она сняла крышку с серебряного блюда, обнажив яичницу, хрустящий бекон, сосиски и тушёные помидоры, затем вернулась с дымящимся кофейником, от которого исходил божественный, обволакивающий аромат. Мой желудок предательски заурчал, заставив меня покраснеть ещё сильнее.

Огромная женщина склонила голову, рассматривая меня с таким видом, будто никогда в жизни не испытывала голода. Избегая её взгляда, я подошла к стойке и положила себе на тарелку.

— Все остальные уже на работе? — спросила я, насаживая сосиску на вилку.

— У мистера Рочестера всего два постоянных сотрудника, — ответила она.

Что? Я повернулась, встречая её взгляд. — В таком огромном доме?

Миссис Фэйрфакс продолжала смотреть на меня, как на экспонат. Не дождавшись ответа, я переминалась с ноги на ногу, пытаясь скрыть нарастающую тревогу. Эта женщина была невыносима. Она могла задушить одним своим молчаливым присутствием. Её взгляд неотрывно следил за мной, пока я ставила тарелку на единственный накрытый прибор и брала в руки вилку.

— Когда я смогу познакомиться с детьми? — выдохнула я.

Она медленно моргнула. — Она одна.

Я замерла, нахмурившись. — В объявлении говорилось о мальчике и девочке.

— Нет. Только дочь.

— Как её зовут?

— Адель.

— Увижу ли я её сегодня?

— Нет, — был лаконичный ответ.

Я смотрела на эту глыбу женщины, ожидая объяснений. Она смотрела в ответ, ожидая, что я сорвусь. Я стиснула зубы. Неужели эта стерва хочет, чтобы я унижалась, выпрашивая каждую крупицу информации? После нескольких секунд тягостного молчания я сжала губы. Похоже, так и есть.

— Почему я не могу увидеть Адель? — спросила я, не скрывая раздражения.

— Она на карантине.

Вилка выскользнула из моих пальцев и с грохотом упала на тарелку.

— На карантине?

— Брюшной тиф.

Воздух вырвался из лёгких. Мой взгляд прилип к маске, скрывающей нижнюю часть её лица. — Подожди, это серьёзно? Она… она в порядке?

Вместо ответа миссис Фэйрфакс снова скрылась за боковой дверью, плотно прикрыв её за собой.

Я уставилась на закрытую дверь. Серьёзно?

— Она что, заразна? Мне стоит беспокоиться? — бросила я ей в след, хотя знала, что она лишь делает вид, что занята.

Ответа не последовало. Ноздри раздулись от ярости. Что это за психологическая пытка? Если это игра на власть, то она выигрывает вчистую.

— Что случилось с Адель? — прорычала я, пытаясь обуздать голос. — Ей поставили диагноз? И какой смысл было привозить меня сюда, если она заразна?

— Вопросы, касающиеся здоровья Адель, решает мистер Рочестер, — донёсся из-за двери её приглушённый, будто из-под земли, голос.

Будь у меня такие же мускулы, я бы выломала эту дверь, прижала её к стене и вытрясла из неё все ответы. Но женщина, скрывающаяся от правосудия, не в том положении, чтобы предъявлять ультиматумы. Это не значит, что я готова рисковать своим здоровьем. Миссис Фэйрфакс носит эту маску не только для того, чтобы скрыть квадратную челюсть.

— Что, чёрт возьми, это значит? — мой голос сорвался на октаву выше.

Снова тишина.

Я сосчитала до десяти. Повторила вопрос. Снова до десяти. В конце концов, с опущенными плечами, я вернулась к завтраку. Чем, чёрт возьми, она там занимается? Ждёт, пока я уйду? Доедая последний кусок и беря второй круассан, я решила: если отступлю сейчас, дам ей победить. Поэтому я спросила снова, вложив в голос всю свою накопленную злость.

Дверь скрипнула. У меня отвисла челюсть. Она, блядь, ушла? Я вскочила с места, отшвырнув вилку.

— Миссис Фэйрфакс! Вы здесь? — рявкнула я, уже протягивая руку к дверной ручке.

— Брюшной тиф весьма заразен, — раздался позади меня низкий, бархатный, проникающий в самое нутро голос. — Но вам не о чем беспокоиться.

Я обернулась, и пульс заплясал в висках. В проёме главной двери кухни стоял мужчина в идеально сидящем тёмно-коричневом костюме, сшитом по мерке его атлетического телосложения. Он был высок, строен, с бездонными тёмными глазами, которые заставили меня мгновенно забыть всю отрепетированную легенду. Под рёбрами что-то сжалось — клубок, сплетённый в равной степени из страха и мгновенно вспыхнувшего, животного влечения.

Меньше всего я ожидала встретить в этом склепе кого-то настолько смертельно красивого.

Он пересёк комнату, и его рука, сильная, с длинными пальцами, протянулась ко мне. — Эдвард Рочестер. Приятно познакомиться.

Мой работодатель?

Ему было чуть за сорок, угольно-чёрные волосы с проседью на висках лишь оттеняли высокий лоб, гордый нос и резко очерченные скулы. Черты лица были высечены из мрамора — аристократические, безупречные, и я уже, к своему ужасу, представляла, что может сделать этот рот, эти руки. Я приняла его рукопожатие. Оно было тёплым, крепким, уверенным — властным, и от этого прикосновения соски напряглись под грубой тканью платья. Такое рукопожатие говорило о человеке, привыкшем брать всё, что он хочет. Я выдержала его взгляд столько, сколько смогла, прежде чем щёки запылали огнём.

— Приятно познакомиться, — выдавила я. — Я Аннализа. Аннализа Берлингтон.

Он слегка приподнял бровь, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки — знающей, почти насмешливой. Как будто он с первого взгляда распознал фальшь в моём имени. Я изо всех сил старалась не ёрзать.

Не отводя от меня пронзительного взгляда, он произнёс: — Полагаю, миссис Фэйрфакс помогла вам освоиться.

— Да, — солгала я, с трудом сглотнув. У меня был вопрос о его дочери, но под давлением этого взгляда все мысли рассыпались в прах.

— Первое время в доме легко заблудиться. Если вам что-то потребуется, просто обратитесь, — добавил он с новой, обезоруживающей улыбкой, в которой, однако, читалась холодная сталь.

Я кивнула, не в силах расслабиться. От одного его присутствия воздух стал гуще, дышать труднее. Я не помнила, когда в последний раз мужчина казался мне настолько притягательным. И… настолько знакомым. Возможно, я видела его фото в деловых разделах? Он был похож на того самого игрока высшей лиги, на которого я всегда смотрела в клубах издалека, не смея приблизиться. Такие, как он, никогда не приходят поодиночке и не связываются с такими, как я. У них никогда не бывает недостатка в спутницах куда более высокого полёта.

Когда он повернулся, чтобы уйти, что-то тревожное ёкнуло у меня в груди. — Прошлой ночью, — выпалила я. — Мужчина, который меня привёз… Это были вы?

Он замер, и на его лицо вернулась та же лёгкая, загадочная улыбка. Пульс застучал в горле.

— Нет. Все вопросы перевозок лежат на миссис Фэйрфакс.

Я бросила взгляд на боковую дверь, но она по-прежнему была закрыта. Мне хотелось спросить, кто тогда этот шофёр — её родственник, любовник, сообщник. Но этот вопрос померк перед главным: какого чёрта меня привезли в этот дом, чтобы нянчить девочку с заразной болезнью?

Я хотела спросить об этом прямо, но не могла позволить себе дать ему повод усомниться во мне. И всё же губы произнесли сами: — Если Адель на карантине… что именно я должна здесь делать?

Его улыбка стала шире, и на мгновение в глубине тёмных глаз мелькнуло что-то хищное, почти голодное. — Что ж… Чувствуйте себя как дома.

Затем он развернулся и вышел, оставив после себя лишь лёгкий шлейф дорогого, пряного одеколона и гулкое эхо шагов в пустом коридоре.

Я смотрела на дверь, в которую он исчез, и сердце билось с неприличной, предательской частотой. Тишина, наступившая после его ухода, была натянутой, выжидающей. Будто я только что прошла некий тест. И я не была уверена, прошла ли я его как человек или просто как удачная подделка под Аннализа Берлингтон.