ТРИ

По спине пробегает леденящая, предательская дрожь, когда длинные фары лимузина растворяются в ночи, оставляя меня одну перед безмолвной громадой Рочестер-Мэнор. Особняк возвышается на три этажа, от него веет такой гнетущей, выморочной порочностью, будто он был выстроен не для жилья, а как декорация к самой мрачной из готических сказок — той, где развращенный аристократ забавы ради заманивает и губит молодых женщин, а стены впитывают их последние стоны. Я пересекаю площадку, усыпанную гравием, который хрустит под ногами, словно мелкие косточки, и щурюсь от ледяных, хлестких бичей дождя.

Даже дверной звонок кажется здесь частью какого-то изощренного издевательства. Это не мелодичный перезвон, а низкий, гулкий бой, рождающийся где-то в глубине дома и катящийся ко мне тяжёлым эхом, точно призывая на сходку всех упокоенных в этих стенах. Я никогда не бывала в Лондоне, но пересмотрела достаточно мрачных британских детективов, чтобы узнать в этом звуке предвестие беды. Я прижимаюсь к массивной дубовой двери, ожидая скрипа паркета, звона цепей, шагов по ту сторону.

Но ничего.

Только ветер, воющий в карнизах.

Только дождь, стекающий с меня ледяными ручьями.

Только я, дрожащая, как затравленный, вымокший щенок, брошенный на пороге.

Дождь хлещет по спине с жестокостью пьяного мужа, впервые познающего свою власть. Я стучу зубами, пытаясь переключить мысли на то, что привело меня сюда — на Джила. Мой бывший был предан своим криминальным боссам до мозга костей, куда больше, чем когда-либо был предан мне, но в самом начале он казался теплым одеялом в ледяном мире, спасательным кругом в бушующем море моей никчемности. И он никогда — слышишь, никогда — не оставлял меня неудовлетворенной. По крайней мере, до самого конца.

Я жду. Жду, пока пальцы не костенеют от холода, а в ушах не начинает звенеть от напряженной тишины. Я твержу себе, что этот отдалённый, завывающий звук — всего лишь ветер, играющий в ветвях, и те твари, что таятся в чаще. Когда дверь остается немой и глухой, я снова давлю на звонок и припадаю ухом к мокрому дереву, впитывая его холод.

Не слыша ничего, кроме собственной крови, стучащей в висках, я приседаю на корточки и заглядываю в замочную скважину. Там — густая, маслянистая темнота. Я закрываю глаза, слушая. Проходят минуты, может, полчаса; меня бьет такая дрожь, что кажется, кости вот-вот разлетятся. В конце концов, я начинаю колотить в дверь кулаками, слабыми и отчаянными, и кричать — не мольбу, а требовательный, полный животного страха вопль.

Наконец, в ответ раздаются шаги. Медленные, тяжёлые, гулкие, будто идущий несет на плечах всю пустоту этого дома. Я отскакиваю, услышав лязг ключей, хватаю свою сумку и выпрямляюсь, пытаясь придать себе вид, хотя бы отдаленно напоминающий достоинство. Замки с глухим скрежетом проворачиваются один за другим, засовы со стоном отодвигаются, и тот, кто стоит по ту сторону, наконец решает впустить ночь.

Я отступаю, мгновенная, дикая мысль о бегстве пронзает мозг, как молния, но в этот самый момент небо позади меня разрывается ослепительной, сиреневой вспышкой, и раскат грома, подобный артиллерийскому залпу, пригвождает меня к месту. Дверь со скрипом, похожим на предсмертный стон, распахивается.

Женщина, открывшая ее, столь велика, что заполняет собой весь проём от косяка до косяка. Её плечи — широкие, как у грузчика, шея — мощная и толстая, облачена в черное платье, накрахмаленное до хруста. Нижнюю часть лица скрывает маска в тон ткани, гладкая и безликая. Я отступаю еще на шаг, инстинктивно.

— Аннализа Берлингтон? — её голос — это скрип несмазанных петель, гравий под колесами; невозможно понять, мужской он или женский, древний или просто мёртвый.

— Д-да? — мой собственный голос звучит тонко, как писк мыши, попавшей в капкан.

— Тебе лучше войти. — Она отступает в тень, едва не задевая меня своим монументальным телом.

Мне приходится протиснуться мимо неё в просторное, ледяное фойе. Тишина здесь глубока, как в усыпальнице. Каменные плиты пола уходят в темноту, а потолок теряется где-то в вышине, от одного взгляда на которую начинает кружиться голова. На стенах горят бра — не электрические, а настоящие, с живым, трепещущим пламенем, которое от каждого сквозняка мечется в железных оправах, заставляя тени плясать на стенах безумный, судорожный танец. Я делаю резкий вдох, и в легкие врывается запах пчелиного воска и чего-то едкого, лекарственного, отчего в горле сразу же першит.

Дверь захлопывается с таким оглушительным грохотом, что я вздрагиваю всем телом. Миссис Фэйрфакс — я полагаю, что это она — проходит мимо, её платье шуршит по полу, как опавшие листья на могиле. Я следую за ней, дрожа, и наша процессия кажется похоронной — эхо шагов, отражающееся от голого камня, звучит как отсчет секунд. Я пытаюсь вглядеться в детали: темное дерево панелей, картины в тяжёлых, золоченых рамах, изображающие чопорные, бледные лица, гигантские часы, чьё тиканье доносится из какой-то темной ниши, — но она движется с неестественной для её комплекции скоростью, а я слишком занята тем, чтобы не отстать, не потерять её в этом лабиринте теней.

— Как давно вы здесь работаете? — спрашиваю я шёпотом, который теряется в огромном пространстве.

— Достаточно давно. — Её ответ звучит так, будто она просеивает слова сквозь сито пепла.

— А мистер Рочестер? Какой он?

Она не отвечает. Просто продолжает идти к лестнице, которая извивается вверх широкой, тёмной дугой, как позвоночник спящего дракона.

Мы поднимаемся на грандиозную площадку, залитую призрачным лунным светом из высоких арочных окон. Затем — ещё один пролёт, где воздух густеет от пыли, а липкие нити паутины цепляются за лицо, как похоронный креп. Я вздрагиваю, отрываясь от вереницы портретов, которые смотрят на нас с глухой стеной: мужчины в мундирах с пустыми глазами, женщины в кринолинах с застывшими улыбками, дети с взглядами, в которых нет ничего детского — только преждевременная, мёртвая серьезность.

Мои ноги горят от усталости, но миссис Фэйрфакс не сбавляет шаг. Моё внимание цепляет один портрет — женщина с фарфоровой кожей и волнами светлых локонов. В мерцающем свете её глаза кажутся не просто выщербленными темнотой, а нарочно выскобленными, оставляющими лишь две чёрные, бездонные дыры.

— Не отставай, — рычит она, не оборачиваясь, и голос её катится по лестнице, как камень.

Следующий этаж дышит иначе. Он меньше, теснее, словно сжимается вокруг тебя. Воздух здесь спёртый и пыльный, потолок нависает низко, давя на темя. Это, должно быть, помещение для прислуги. Прежде чем я успеваю спросить, сколько душ обретается в этом крыле, миссис Фэйрфакс останавливается у двери в самом конце коридора и достает из складок платья длинный, тёмный ключ.

— Твоя комната, — произносит она, вставляя ключ в замок с лязгом. — Завтрак ровно в семь. Не опаздывай.

Дверь распахивается, и я вижу пространство, которое одновременно кажется и кельей, и узилищем, и неожиданным убежищем. Лунный свет струится сквозь французские двери, ложась на пол из темного дерева серебристыми дорожками. В центре стоит огромная кровать с высокими, резными колоннами, которые тянутся к потолку, как костлявые пальцы, готовые схватить балдахин. Вся комната аскетична, если не считать тяжёлых бархатных портьер у кровати и тех самых стеклянных дверей.

Миссис Фэйрфакс отступает, давая мне войти. «В шкафу есть всё необходимое».

Я переступаю порог, и плечи мои на мгновение бессильно опускаются — сброшенное бремя паники. После недели, когда каждый встречный взгляд казался взглядом полицейского, а каждый звук — шагами преследования, я жажду только одного: остаться наедине с этой тишиной и дать дрожащим рукам наконец успокоиться. Я никогда не думала, что в двадцать пять лет моя жизнь превратится в такое вонючее, безнадёжное месиво, но прятаться в глуши, притворяясь нянькой, всё же лучше, чем альтернатива — холодные решётки и яркий свет допросной лампы.

— Берлингтон? — её голос заставляет меня вздрогнуть.

Я оборачиваюсь. Она все ещё стоит в дверях, заполняя собой проём, и смотрит на меня. Её взгляд, тяжелый и неотрывный, сканирует меня сверху вниз с такой интенсивностью, что я буквально чувствую, как под ним цепенеет кожа. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Дыхание замирает. Я жду, внутренне съёживаясь, ожидая того же допроса, что устроил шофёр.

— Да? — наконец выдавливаю я.

— Добро пожаловать в поместье Рочестер. — Клянусь, под той маской скользнула улыбка — холодная, беззубая гримаса удовлетворения. И прежде чем я могу что-то ответить, дверь с глухим, окончательным стуком захлопывается за её спиной.

Выпустив воздух, которым не могла дышать, я поворачиваю ключ в замке. Звук щелчка кажется неестественно громким.

Первым делом я проверяю французские двери. Они должны открываться — мне отчаянно нужен глоток воздуха, не отравленного запахом лекарств, полироли и скрытого тления. Я поворачиваю ручку и выхожу на небольшой каменный балкон. Ночной воздух, прохладный и влажный, обнимает мою разгорячённую кожу. Дождь прекратился, и мир внизу, омытый, блестит в серебристом свете луны, пробивающейся сквозь разорванные облака. Прямо подо мной раскинулись сады — слишком идеальные, слишком геометричные, с подстриженными до безумия живыми изгородями и дорожками, которые ведут в тупики или теряются в темноте. Это похоже на декорацию, на слишком правильную, безжизненную картину, а я — на актрису, забредшую на съёмочную площадку и забывшую, где здесь правда.

От холода у меня болезненно твердеют соски, и по коже бегут мурашки. Я опираюсь ладонями о холодный камень парапета, снова и снова проклиная Джила в уме — за то, что заманил, за то, что подставил, за то, что превратил в убийцу, а потом бросил, как использованную тряпку.

Мать говорила, что Бог проклял женщин за их похоть — за то, что желают мужчин, которые в итоге растаптывают их в грязь. Это было наказание Евы, вкусившей запретный плод и заставившей вкусить Адама. Когда они с отцом выдали меня за брата Мэтью, моя вера в священные тексты дала первую трещину. Не было в том раздражительном старике, от которого разило конской мочой и тлением, ничего запретного или соблазнительного.

Я считала её полной дурой, пока не встретила Джила.

Он был другим. Не похожим на богатых стариков из сигарных баров, не похожим на туповатых ухажёров, с которыми я крутила романы, чтобы оплатить аренду. Он был красив, обаятелен, внимателен, с телом греческого бога. Даже если всё между нами длилось не дольше месяца, он казался самым сильным, самым добрым, самым щедрым мужчиной из всех, кого я встречала. Пока не исчез. Пока не оказался тем же ублюдком, просто в более привлекательной упаковке.

К чёрту его. И к чёрту его босса.

Дрожа уже не от эмоций, а от пронизывающего холода, я возвращаюсь в комнату и направляюсь к большому дубовому шкафу. Внутри, одиноко висящее на вешалке, ждёт чёрное платье — отглаженное, без единой складки, будто его только что приготовили для меня. На полке ниже аккуратными стопками сложены белые фартуки, простые хлопковые ночнушки и упакованное в целлофан бельё. Реклама на Facebook не лгала. Здесь действительно есть всё необходимое.

Я снимаю платье. Ткань грубая и холодная. Примерив мысленно, понимаю — в талии и бёдрах сядет, но никогда не сомкнётся на моей груди. Спасает лишь длинный ряд пуговиц спереди. Можно носить расстегнутым. Беглянкам не до моды.

Со вздохом, больше похожим на стон, я исследую смежную ванную. Стены выложены белой, слепящей плиткой «под метро», которая в лунном свете создаёт причудливые, искажённые узоры. Я щёлкаю выключателем. Лампочка мигает, на мгновение озаряя всё ослепительной вспышкой, прежде чем загореться ровным, болезненным светом. Похоже, электричество здесь не обновляли с тех пор, как хозяин особняка впервые приручил молнию.

Я открываю кран в душе. Трубы где-то в стенах стонут и хрипят, и сначала из лейки хлещет ржавая, коричневая вода. Я морщусь, размышляя, не помыться ли мне бутилированной, но через минуту струя становится прозрачной и ледяной. В нише стоят одинаковые бутылки с гелем и шампунем, без опознавательных знаков. Рядом лежит новая бритва и свернутое валиком полотенце.

Я стягиваю с себя мокрую, отяжелевшую одежду. Пальцы дрожат не только от холода. Теперь, в тишине и относительной безопасности, адреналиновый допинг заканчивается, и на меня обрушивается усталость — тяжёлая, тошнотворная волна. Меня трясёт. Я хватаюсь за холодный край ванны, чтобы не упасть. Я в безопасности. В безопасности от семьи, от бандитов Джила, от копов. Я встаю под ледяные струи, позволяя им бить по затылку и плечам, пока кожа не покраснеет и не заболит. Я тру себя мочалкой так ожесточённо, словно пытаюсь счистить не просто грязь и пот, а саму память о последней неделе, о том, что привело меня в это жуткое место на краю света.

Запах лаванды, навязчивый и удушливый, заполняет лёгкие, насильственно расслабляя мышцы. Плечи наконец опускаются.

— Слава богу, — выдыхаю я шёпотом, в котором слышится неприличная, животная радость. — Мне это сошло с рук. Я убила человека, и мне это сошло с рук.

И в этот момент в воздухе раздаётся скрип.

Я замираю. Это просто дом «оседает»? Или шаги? Я задерживаю дыхание, прислушиваясь. Вода продолжает биться о фарфор, но теперь её ритм сливается с бешеным стуком моего сердца.

Возможно, это трубы. А может, кто-то прячется за стеной. В таком старом, проклятом доме грань между естественным и сверхъестественным, между реальным и воображаемым, слишком тонка. И я, чёрт возьми, не могу позволить себе ошибиться.

Вода внезапно кажется ледяной до боли. Живот сковывает спазм. С глухим вскриком я выпрыгиваю из душа, наспех вытираюсь грубым полотенцем. Сердце колотится так яростно, что я боюсь, как бы оно не разорвало грудную клетку изнутри.

Что, чёрт возьми, это было?

Я выключаю воду, пока не случилось чего-то ещё, заворачиваюсь в полотенце, как в саван, и бегу обратно в спальню. С трудом натягиваю ночнушку — она жмёт под грудью, сдавливая рёбра. В шкафу не оказалось моего размера. Завтра придётся просить другую.

Спрятав старую, пахнущую страхом одежду на дно сумки, я гашу основной свет и проваливаюсь в постель. Матрас неожиданно мягок, совсем не похож на водяную кровать Джила. Простыни пахнут той же лавандой и свежим крахмалом. Я утопаю в подушках, и тот вечный, сжимающий комок в животе наконец немного ослабевает.

Я сделала это. Никто не догадается искать меня здесь, в этой глуши, в этом особняке-призраке.

Потянувшись, чтобы выключить лампу у кровати, я слышу громкий хлопок.

Балконная дверь распахнулась.

Я вскакиваю. Я что, не заперла её?

Со вздохом раздражения и зарождающегося страха я босиком иду по холодному полу. В открытую дверь врывается ветер, и почему-то вспоминается Люси из «Дракулы», которая стала вампиром, потому что спала с открытым окном. Я подхожу, чтобы захлопнуть створку, и замираю.

В саду, внизу, стоит фигура.

Мужчина.

Он неподвижен, как статуя, посреди лужайки, и его голова повёрнута прямо в мою сторону. Даже в этом свете я вижу: на его лице маска. Это шофёр? Что, чёрт возьми, он делает в саду посреди ночи?

Я машинально прижимаю руку к груди, к бешено бьющемуся сердцу. И он повторяет моё движение — поднимает руку в точно такой же позе. Дыхание перехватывает. Я опускаю руку. Он делает то же самое. И где-то в глубине, между ног, пробуждается низкий, тёмный, предательский пульс.

Он… копирует меня?

Нет. Что бы он ни делал, это не моё дело. И дело не в том, что меня волнуют маски. Это была фетишистская причуда Джила. Не моя.

Но затем он снова поднимает руку — уже в белой перчатке — и медленно, неотвратимо манит меня к себе. Простым, властным жестом.

Паника, острая и слепая, охватывает горло. Я отшатываюсь от двери, ночнушка распахивается, обнажая кожу. Когда я решаюсь бросить ещё один взгляд, он всё ещё там. Стоит. Наблюдает. Ждёт. Меня?

Страх и то самое, подлое возбуждение сплетаются внутри в тугой, горячий узел, и я уже не могу отличить, где заканчивается одно и начинается другое.

Я захлопываю балконную дверь с такой силой, что звенит стекло. Поворачиваю замок, проверяю его дважды, трижды. Убедившись, что засов защелкнулся намертво, я с силой дергаю шнур, и тяжёлые бархатные портьеры смыкаются, скрывая луну, сад и того, кто в нём стоит. Дрожа уже от внутреннего холода, я возвращаюсь в постель и натягиваю одеяло с головой.

Моя дверь заперта. Балкон закрыт. Он не имеет значения.

Эту мантру я повторяю снова и снова, пока слова не теряют смысл, пока воспоминания о мужчинах, об манипуляциях, об убийстве не расплываются в темноте. Пока из коридора за моей дверью не доносятся шаги.

Тяжёлые. Медленные. Обдуманные. Они приближаются и замирают прямо напротив моей комнаты. Клянусь, я слышу дыхание — низкое, влажное, с присвистом — по ту сторону дерева.

Сердце замирает, а затем начинает колотиться с новой, неистовой силой. Я стараюсь не думать о человеке в маске. О том, как он манил меня. «Пожалуйста, пусть это будет миссис Фэрфакс», — шепчу я в подушку, как заклинание.

Но шаги звучат слишком тяжело, слишком грубо, чтобы быть женскими. И кто бы там ни был, он тяжело дышит, точно загнанный зверь, точно тот проклятый пёс с вересковых пустошей. Я сжимаю кулаки под одеялом, ногти впиваются в ладони.

Дверь заперта. Даже если у него есть отмычка, ему потребуется время.

Проходит вечность. Шаги, наконец, отдаляются, растворяясь в гулкой тишине коридора.

Я зажмуриваюсь, натягиваю одеяло на голову и говорю себе, срывающимся на истерику шёпотом:

Я в безопасности.

Чёрт возьми, я должна в это верить.

Потому что если нет, то я в ловушке. В ловушке в заброшенном особняке, на забытом богом острове, откуда нет спасения. И единственный, кто знает, что я здесь, — это тот, кто стоит в темноте сада или бродит по коридорам, дыша сквозь маску.