СОРОК ШЕСТЬ

Я все еще вздрагиваю от звука его приближающихся шагов в каменном подземелье — тяжелых, размеренных, но теперь отдающихся в моей груди не облегчением, а новой, предательской виной. Потому что теперь моя очередь лгать. Лгать молчанием, этим актом уничтожения, лгать тем, что я скрываю от него кусочки собственного прошлого, зашитые в карман, как струпья.

Оторванные клочки бумаги в глубине кармана горят, словно раскаленные угли, прилипшие к коже, напоминая о каждой строчке, каждом имени, каждой грязной интерпретации Моррисона. Но я сжимаю челюсти, заставляя себя дышать глубже. Для нас обоих будет лучше, если он не узнает. Некоторые тени должны оставаться погребенными, иначе они отравят тот хрупкий свет, что мы только-только зажгли.

Он выходит из тьмы коридора, и его силуэт постепенно проступает в скудном свете, падающем с лестницы. Усталость тяжелыми мешками висит на его плечах, оседает в складках у рта, но при виде меня его черты смягчаются, а губы растягиваются в улыбке — медленной, настоящей, такой, что заставляет что-то болезненно сжаться у меня внутри. Затем он делает шаг и притягивает меня к себе, в свои крепкие, неумолимые объятия, и от этого простого, грубого жеста все напряжение, вся стальная пружина страха внутри меня разжимается с почти болезненным щелчком.

Я растворяюсь в нем, в его запахе — пот, камень, холодная земля и что-то неуловимо свое, только его. Он прижимает меня к груди с такой силой, что ребра протестуют, словно боится, что я могу рассыпаться на атомы, испариться, исчезнуть, как мираж.

«Все кончено, — говорит он, и его голос хриплый от усталости и чего-то еще, какого-то глухого, окончательного облегчения. — Готово».

Отстранившись ровно настолько, чтобы видеть его лицо, я вглядываюсь в его темные глаза, ищу в них подтверждение, истину. «Твой брат… он действительно ушел? Его там не было?»

«Его не было в туннелях. И подвал… пуст. Кроме…» Он не договаривает, но ему и не нужно. Я уже знаю, о чем он. О тех телах, что годами копились в каменных мешках, о тех безымянных женщинах, что теперь составляют компанию Моррисону в его вечном, сыром покое.

«Ты был прав, — выдыхаю я, чувствуя, как из меня уходит последний спазм страха. — Он действительно погиб в том пожаре».

«Ты уверена?» — спрашивает он, и в его собственном голосе я слышу ту же хрупкую, почти непозволительную надежду, что трепещет и во мне.

Роланд кивает, и его глаза закрываются на долгую секунду. Когда он выдыхает, это похоже на стон, на изгнание духа. «Эдварда больше нет. Мы наконец свободны».

Следующие несколько дней сливаются в единый, затяжной туман, странную смесь адреналинового похмелья и наркотической, непривычной безмятежности. Мы убираем в кабинете и коридорах каждый след драки — стираем с мрамора невидимые пятна, прячем осколки фарфора, выбрасываем в пламя камина все, что может намекнуть на насилие. Мы отвозим машину Моррисона на другом конце острова, в глухой природный заповедник, и оставляем ее там, будто железного пса, выпущенного на волю, чтобы он ржавел в объятиях папоротников и мха. А потом мы погружаемся в странную, новую рутину — рутину двух влюбленных, которые только учатся жить, не оглядываясь через плечо, не прислушиваясь к каждому скрипу половиц.

Мы с Роландом говорим часами — неспешно, глубоко, открывая друг другу те пласты души, что раньше были скрыты под панцирем выживания. Мы касаемся друг друга просто так, без спешки и отчаяния, изучая карту шрамов и родинок, как первооткрыватели. Мы занимаемся любовью в кровати Рочестера в его же кабинете, на том самом диване, где он когда-то планировал свои жестокие игры, в каждой комнате, где он когда-то был неоспоримым хозяином, а теперь власть перешла к нам, отмечена нашими телами, нашими стонами, нашим потом.

Но наш хрупкий, новорожденный мир оказывается недолговечным. Мир за стенами поместья не забыл о нас.

Через три дня после того, как Моррисон нашел свой конец в каменных недрах, приходит толстый конверт с гербовой печатью. Письма от адвоката Бланш. Требование о встрече для обсуждения наследства покойной миссис Рочестер. По ее завещанию все состояние переходит к законному супругу, а поместье, как хищный, ненасытный зверь, все еще требует денег, все еще балансирует на краю финансовой пропасти.

Решение очевидно, как удар ножа. Оно логично, неизбежно и от этого в сто раз страшнее. Роланд должен перестать быть Роландом. Он должен стать Эдвардом Рочестером — юридически, финансово, социально. Только так он сможет претендовать на деньги Бланш, спасти поместье от банкротства, дать нам шанс построить здесь жизнь. Это единственный путь, щель в стене, ведущая к спасению. И цена — его лицо. Его имя. Его прошлое.

Вот почему я сейчас стою под дверью ванной, прислушиваясь к его тяжелому, почти рыдающему дыханию из-за дерева.

«Роланд, — я прижимаю ладонь к прохладной поверхности, как будто могу передать ему тепло, стойкость. — Тебе нужно выйти. Показаться мне».

«Я выгляжу ужасно, — доносится его голос, и в нем слышна настоящая, горькая горечь, отвращение к самому себе. — Как пародия. Как кошмар».

«Ты этого не узнаешь, пока я тебя не увижу», — настаиваю я, и мой голос звучит тверже, чем я чувствую.

На несколько секунд воцаряется тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, сдавленными всхлипами, которые он пытается заглушить. Мое сердце сжимается в ледяной ком. Я представляю его лицо, изуродованное, покрытое такими же жуткими рубцами, как и грудь, кожу, стянутую грубым шрамом, отсутствующие части. Неважно. Даже если это так, даже если под этой дверью скрывается истинное лицо монстра, моя любовь — странная, искалеченная, выросшая из тьмы — не дрогнет. Не отступит.

«Роланд. Иди ко мне. Пожалуйста», — говорю я, и это уже не просьба, а приказ, протянутая рука в темноте.

Тихий вздох, полный капитуляции. «Хорошо».

Щелчок замка звучит громко, как выстрел. Дверь медленно отворяется.

Роланд выходит. Он обнажен, если не считать белого полотенца, низко повязанного на бедрах. Он держит голову опущенной, подбородок почти касается груди, а плечи подняты к ушам, будто пытаясь спрятаться в себе. Борода, та самая, что скрывала нижнюю часть его лица все эти недели, исчезла. Темные волосы, еще влажные, зачесаны назад, открывая лоб. Но я все еще не вижу его лица — он упрямо не поднимает взгляд.

«Посмотри на меня, — шепчу я, и воздух в комнате становится густым, тяжелым. — Пожалуйста».

Он замирает, будто собираясь с силами для прыжка в бездну. Потом, медленно, с видимым усилием, откидывает голову назад.

Я кладу обе руки на его грудь, на знакомый рельеф шрамов под моими ладонями, и чувствую бешеный, хаотичный стук его сердца, бьющегося как птица в клетке.

«Чего ты боишься? — говорю я, заставляя каждое слово звучать ясно и неоспоримо. — Мы видели друг друга в самом неприглядном, самом отвратительном виде. Ты не можешь отвернуться от меня сейчас».

Он сглатывает, и кадык резко дергается. И наконец, наконец, выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза.

От этого взгляда у меня по всему телу, от макушки до пят, пробегает ледяная, тошнотворная волна. Я едва удерживаюсь на ногах.

Сходство не просто велико. Оно пугающе, неестественно, как дурной сон. У него тот же аристократический, с горбинкой нос. Те же высокие, резкие скулы, что кажутся высеченными из мрамора. Тот же жесткий, бесчувственный изгиб губ, который я видела на портретах и в своих кошмарах. Это лицо Эдварда Рочестера. Точная копия.

«Ты… ты не говорил мне, что вы близнецы», — выдыхаю я, и голос мой звучит чужим, плоским.

Он морщится, и его губы искажает гримаса чистого, физического отвращения. «Мы не похожи. Не совсем».

У меня сжимается грудь от этого жалкого, отчаянного отрицания. Они похожи до мучительной боли. Но, возможно, Роланд прав в другом смысле — он не видел своего собственного лица, чистого от щетины, с тех самых пор, как стал мужчиной. Может, он просто забыл.

Я медленно поднимаю руки и кладу ладони ему на щеки, заставляя его замереть. Мои пальцы чувствуют напряженные мышцы челюсти, биение пульса у виска. Я смотрю. Вглядываюсь сквозь первый шок, сквозь пелену ужасного узнавания.

И Роланд, в каком-то смысле, прав. Он — не его брат. Но он мог бы носить это лицо как маску, как вторую кожу. Отличия есть — они тонкие, но фундаментальные. Его черты грубее, будто отточены не высокомерием и жестокостью, а годами физического труда, боли, лишений. Вокруг его глаз и рта залегла сеть мелких морщин — не от смеха, а от постоянного напряжения, от привычки стискивать зубы. И поза… Поза совсем другая. Рочестер нес свое тело как король, расправив плечи, высоко подняв подбородок, с холодным, всевидящим взглядом хозяина мира. Роланд стоит настороженно, плечи слегка ссутулены, будто ожидая удара, взгляд напряженный, глубокий, полный той тихой, выстраданной мудрости, которой у его брата не было и в помине.

«Я выгляжу чудовищно?» — шепчет он, и в этом шепоте — вся его уязвимость, весь страх быть отвергнутым.

«Нет, — выпаливаю я немедленно, без тени сомнения. — Никогда».

Роланд отводит взгляд, его взгляд скользит по стене, по полу, куда угодно, только не на меня. Стыд, окутавший его, почти осязаем, тяжелой мантией висит на его плечах. И я понимаю почему. Это не просто лицо брата. Это лицо убийцы, насильника, тюремщика, того, кто мучил его три десятилетия. Надеть его — все равно что добровольно натянуть на себя кожу своего мучителя.

«Посмотри на меня, — повторяю я, и в голосе моем звучит та же сталь, что и в его, когда он приказывал. — Сейчас».

Он делает глубокий, дрожащий вдох, будто набирается храбрости перед казнью, и медленно возвращает взгляд мне в глаза. В его темных, почти черных зрачках я вижу тот же животный страх, что когда-то жил и во мне, когда я смотрела в зеркало и видела лишь добычу, вещь, призрак.

«Ты не твой брат, — говорю я, и каждое слово — не комплимент, а констатация факта, клятва. — После всего, что мы пережили вместе. После всего, что ты сделал, чтобы защитить меня. После той крови, что нас связала. Я никогда не смогу увидеть в тебе монстра. Никогда».

Он снова пытается отвернуться, но я крепче сжимаю его лицо в ладонях, не позволяя, заставляя его принять эту истину, этот дар.

«Но ты видела, как я убил его, — бормочет он, и его голос полон самоистязания. — Моррисона. Ты видела, на что я способен. Разве тебя не тошнит от этого? Разве ты не боишься?»

«Мы оба убийцы, — отвечаю я резко, безжалостно, обнажая эту страшную правду, что стала нашим общим клеймом. — Мы сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить. Чтобы защитить то, что наше. В этом нет чистоты. Только необходимость».

Роланд не отвечает. Но по его короткому, прерывистому дыханию, по дрожи, что пробегает под моими ладонями, я понимаю — внутри него идет война. Он не такой, как я. Я сожгла заживо двух мужчин. Я не колебалась. Не дрогнула. Просто поднесла спичку к бензину и позволила пламени сделать свою грязную работу. Оба они угрожали мне чем-то хуже смерти — вечным рабством, потерей себя, медленным угасанием в чьих-то руках. Роланд же терпел тридцать лет. Тридцать лет ада, не поднимая руки на своего тюремщика. И я никогда, никогда не осужу его за то, что он размозжил череп тому, кто поднял руку на меня.

Привстав на цыпочки, я притягиваю его лицо к своему и прижимаюсь губами к его губам. Он замирает, целая вечность нерешительности, а затем из его груди вырывается глубокий, сдавленный стон — звук капитуляции, освобождения, голода. И он растворяется в поцелуе, отвечая мне с такой яростной, отчаянной нежностью, что у меня темнеет в глазах.

«Ты нужна мне больше, чем воздух, — шепчет он мне в губы, и его слова влажные, горячие, полные исповеди. — Ты единственный человек в этом проклятом мире, с которым я чувствую себя человеком, а не зверем в клетке, не тенью, не призраком. С тобой я наконец-то могу быть просто мужчиной. Твоим мужчиной».

Он запускает пальцы в мои волосы, сжимая пряди почти до боли, и снова целует меня, и в этом поцелуе — вся его накопленная за десятилетия тоска, вся ярость, вся невысказанная любовь. Он притягивает меня к себе так сильно, что кости трещат, словно пытаясь вобрать меня внутрь себя, сделать частью своего существа, чтобы прогнать демонов, что шепчутся в темных углах его памяти.

Мы вваливаемся в спальню, спотыкаясь, не разжимая объятий. Полотенце соскальзывает с его бедер, падает беззвучно на ковер, обнажая все его тело — длинные, рельефные мышцы, покрытые той же паутиной шрамов, что и грудь, и стройный, мощный член, уже твердый и тяжелый от желания. Я провожу руками по его плечам, по грудной клетке, прослеживая пальцами каждый рубец, каждую бороздку — следы ожогов, порезов, давно заживших ран, скрывающихся под редкой темной порослью волос на теле.

«Я люблю тебя, Аннализа Берлингтон, — говорит он, и его голос хриплый, сорванный от желания и чего-то большего, какого-то благоговейного трепета. — До потери рассудка. До конца».

Я шепчу это в ответ. Не потому, что должна. Не потому, что это ожидается. А потому, что это — единственная правда в этой комнате, кроме наших шрамов. «Я тоже тебя люблю, Роланд. Больше всего на свете».

Он весь напрягается, как струна, глаза его расширяются, и в них вспыхивает дикий, невероятный огонь. «Повтори, — приказывает он, и голос его звучит грубо, будто его рвет изнутри. — Медленнее. Чтобы я поверил».

«Я… люблю тебя», — повторяю я, растягивая слова, вкладывая в них всю свою искалеченную, но живую душу.

«Не говори этого, если не чувствуешь, — рычит он, и в его глазах мелькает настоящая, животная паника. — Потому что если ты это скажешь и будешь иметь в виду это… я никогда не перестану тебя хотеть. Никогда не выпущу. Ты станешь моим воздухом, моей болезнью, моим единственным спасением и проклятием. Ты понимаешь?»

Мой пульс взрывается где-то в горле. Та жажда, что звучит в его голосе, должна пугать. После долгих лет с мужчинами, которые бросали меня, использовали, забывали, мне нужно, чтобы меня хотели именно так — отчаянно, безумно, с готовностью разрушить мир ради обладания. Я провожу рукой по его груди, чувствуя под ладонью бешеную дрожь, и встречаю его взгляд, в котором пылает целый ад страсти.

«Роланд, я люблю тебя. Только тебя. Всегда», — говорю я, и это не клятва, а приговор. Нам обоим.

Его дыхание срывается, становится прерывистым, хриплым. Хватка на моей талии усиливается до боли, его пальцы впиваются в плоть сквозь ткань. Я чувствую, как он борется — десятилетия вынужденного воздержания, самоконтроля, смирения сражаются с дикой, первобытной потребностью взять, обладать, поглотить.

«Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — выдыхает он, и в его голосе слышится изумление, почти ужас. — Я прожил сотню жизней в аду, в немом отчаянии. А ты… ты разрушаешь их все тремя словами. Ты стираешь их в порошок».

«Смирись с этим, — шепчу я ему в губы, чувствуя, как его член дергается у моего бедра. — Потому что ты мой. Навсегда. И я твоя».

Он резко, со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Отстраняется на полшага, и его горящий, неотрывный взгляд скользит по мне сверху вниз, сканируя, оценивая, пожирая. Я выдерживаю этот взгляд, открывая ему все, что во мне есть, — всю тьму, всю грязь, всю эту странную, исковерканную преданность. Роланд — мое все. И мое сердце, это избитое, черствое существо, бьется теперь только для него.

Со стоном, полным капитуляции и торжества, он с силой прижимает меня к себе, и его губы снова находят мои в поцелуе, который уже не нежен, а жадный, властный. Его поцелуи спускаются по линии подбородка, по чувствительной дуге шеи, заставляя меня вздрагивать и выгибаться. Его руки блуждают по моему телу — по ребрам, по талии, по бедрам — словно он заново составляет карту, запоминая каждый изгиб, каждую впадину, каждую точку, от которой у меня перехватывает дыхание.

«Моя, — рычит он мне прямо в горло, и его зубы слегка задевают кожу над бешено бьющимся пульсом. — Скажи это. Скажи, кому ты принадлежишь. Каждой клеткой».

«Я твоя, — выдыхаю я, и голос мой звучит хрипло, покорно. — Всецело».

«Именно так. Каждый дюйм. Каждый вздох. Каждая слеза, что еще прольется из этих прекрасных глаз».

«Твоя, — стону я, выгибаясь навстречу его прикосновениям, чувствуя, как влага стекает по внутренней стороне бедер.

«И я никогда тебя не отпущу, — клянется он, и это звучит как обет и как угроза. — Никогда». Он подхватывает меня на руки и бросает на широкую кровать. Воздух вырывается из моих легких, когда я падаю на матрас, и тут же он оказывается сверху, его тело тяжелым, желанным грузом прижимает меня, а в его глазах темнеет от голода, такого древнего и ненасытного, что от него перехватывает дыхание. «После тридцати лет, когда у меня не было ничего… я хочу иметь с тобой все. Я хочу создать что-то, что будет нашим. Настоящим. Нерушимым».

У меня кружится голова, мир сужается до его лица, его запаха, его кожи под моими ладонями. Я хочу этого мужчину так сильно, что почти не слышу слов, слышу лишь их вибрацию, их обет.

«Я хочу наполнить тебя до краев, — рычит он мне на ухо, и его горячее дыхание обжигает кожу. — Сделать своей полностью, без остатка. Отметить тебя изнутри».

«Да… — лепечу я, уже теряя связь с реальностью. — Пожалуйста».

«Раздвинь для меня ножки, малышка, — приказывает он, и в его голосе звучит темная, властная нотка, от которой по спине пробегает сладкая дрожь. — Покажи мне, как ты заслуживаешь этот член. Покажи, как ты его жаждешь».

Мой взгляд скользит по его груди. Свет из высокого окна падает на него, играет на рельефах мышц, оттеняет белые линии шрамов. Роланд — это воплощение сдержанной, дикой мощи, абсолютное, пугающее совершенство, выкованное в страданиях. Его кожа — ландшафт битв, которые он пережил. Кто-то увидел бы в этом изъяны, уродства. Для меня он — несокрушим. Нерушим.

Ниже груди — упругий, плоский живот с темной стрелкой волос, ведущей вниз. И его член — толстый, длинный, тяжелый от желания, уже покрытый влажным блеском, упирается в его низ живота. Я задыхаюсь, чувствуя, как все внутри меня сжимается от нетерпения, и медленно, демонстративно раздвигаю бедра, открываясь ему полностью.

Он опускает взгляд туда, где я влажна и готова для него, и его глаза темнеют, становясь почти черными. Затем он поднимает взгляд на мое лицо, раздувая ноздри, будто вдыхая мой запах, мою покорность. «Хорошая девочка. Показываешь хозяину то, что принадлежит ему по праву. С тебя течет. Ты жаждешь. Выглядишь… съедобно. Но я не дам тебе свой рот. Еще нет».

«Что? — вырывается у меня, и в голосе слышится неподдельное, жалобное разочарование. — Почему?»

«Потому что сначала я хочу, чтобы ты умоляла об этом, — рычит он, и в его тоне звучит непоколебимая власть. — Хочу слышать, как ты просишь, чтобы я воспитал тебя, как хорошую, маленькую, жадную шлюшку. Скажи мне, чего ты хочешь».

Моя киска сжимается в ответ на эти слова прежде, чем мозг успевает их осмыслить. Все в этом мужчине — его голос, его взгляд, сама его темная аура — опьяняет. И от одной мысли о том, что он может взять меня так глубоко, что я перестану быть собой, вырывается крик: «Оплодотвори меня, Роланд! Сделай это!»

У него перехватывает дыхание. На мгновение он замирает, смотря на меня сверху вниз с таким выражением, будто я произнесла что-то сакральное, священное заклинание. Затем из его груди вырывается низкое, одобрительное рычание — грубое, удовлетворенное, первобытное, и этот звук прожигает меня насквозь.

«Сначала я наполню тебя, — обещает он, и каждое слово — это плеть и поглаживание. — Заставлю принять меня целиком, до самой матки. Я изолью в тебя свое семя так глубоко, что оно приживется. Так глубоко, что твой живот округлится от моего ребенка».

От этих слов, от этой картины, что он рисует, по моим венам разливается густой, сладкий жар. Я выгибаю бедра, предлагая себя, требуя большего. «Да, — задыхаюсь я. — Дай мне все. Наполни меня».

Роланд устраивается между моих широко раздвинутых ног, его руки опускаются, чтобы прижать мои запястья к изголовью кровати, заковывая в невидимые кандалы. В его глазах горит дикая, необузданная ярость желания, от которой каждый волосок на моем теле встает дыбом. Мое сердце пропускает несколько ударов. Без бороды его лицо кажется еще более острым, опасным, неумолимым. Лицом монстра. Лицом моего монстра.

И я должна напомнить себе — он принадлежит мне. Так же, как я принадлежу ему.

Я обхватываю его ногами за узкую талию и притягиваю к себе, пока толстая, пульсирующая головка его члена не касается моего входа, нежно, почти насмешливо.

«Назови мне свое стоп-слово, — рычит он, и в его голосе нет и тени шутки. — Сейчас».

«Зачем?» — шепчу я, уже зная ответ, уже жаждая того, что последует.

«Потому что, когда я войду, я не остановлюсь. Не замедлюсь. Не буду жалеть. Пока не наполню тебя до краев. Пока не оставлю в тебе себя. Пока не буду уверен, что ты зачала». Он прижимается чуть сильнее, и головка входит на сантиметр, заставляя меня вздрогнуть. «Я хочу слышать, как ты рыдаешь, когда принимаешь меня всего. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня в конвульсиях, выкрикивая мое имя».

«Красный, — выдыхаю я, и это слово звучит как заклинание, как ключ. — Стоп-слово — красный».

«Хорошая девочка, — одобряет он, и в его глазах вспыхивает что-то темное, триумфальное, безумное. Удовлетворение абсолютной власти. Или, может быть, просто любовь, искаженная до неузнаваемости. — Моя хорошая, послушная девочка».

И он входит. Не медленно, не нежно. Жестко. Глубоко. Разрывая меня на части и собирая заново.

Я вскрикиваю — грубый, разбитый звук, полный шока, боли и абсолютного, невыразимого наслаждения.

Он заполняет меня полностью, до самого предела, заставляя внутренние мышцы растягиваться, приспосабливаться, принимать его необъятность. Я задыхаюсь, когда он сжимает мои запястья, пригвождая к месту, лишая малейшей возможности отступить. И он начинает двигаться. Набирая темп, он трахает меня без малейшей жалости, без сдержанности, все время нашептывая на ухо грязные, прекрасные, ужасные обещания, от которых у меня сводит пальцы на ногах и темнеет в глазах.

«Ты будешь принимать этот член, как принимала все остальное — потому что должна, чтобы выжить. А потом — потому что захочешь. Я буду накачивать тебя своей спермой снова и снова, пока твой живот не округлится от моего потомства. И тогда каждый, кто посмотрит на тебя, поймет. Поймет, как хорошо ты его принимаешь. Как глубоко». Он дышит мне в ухо, его губы касаются мочки, а слова жгут, как раскаленные угли.

Толстая головка его члена с каждым мощным толчком задевает то одно, то другое сокровенное место внутри, отчего я вздрагиваю, как оголенный провод, и стон становится непрерывным, хриплым ручьем. Я бешено двигаю бедрами навстречу, уже на грани, отчаянно нуждаясь в последней искре, но он меняет угол, замедляется, мучая.

«Ты хочешь кончить, малышка?» — спрашивает он хриплым, полным сладострастия голосом.

«Да! — плачу я, уже не в силах сдерживаться. — Пожалуйста!»

«Тогда скажи мне, как сильно. Скажи, как сильно ты хочешь выносить моих детей. Скажи, что останешься здесь, в этих стенах, со мной. Навсегда».

Мое сердце, это изувеченное существо, переполняет дикая, темная эйфория. Роланд хочет меня так же отчаянно, так же безумно, как я хочу его. В нем — не просто страсть, а потребность создать, утвердить, присвоить. И в этом — мое спасение. Моя безопасность. Мое будущее, наконец-то обретшее плоть и кровь.

«Я хочу всего этого, — задыхаюсь я, и слезы катятся по вискам, смешиваясь с потом. — Всего, что ты можешь дать».

«Скажи мне. Четко». Его движение почти останавливается, он держит меня на краю, где боль и удовольствие становятся неразличимы.

«Пожалуйста… сделай меня беременной, — умоляю я, и мой голос звучит разбито, беззастенчиво, как молитва грешника. — Я хочу носить твоего ребенка. Наполни меня собой».

Его глаза вспыхивают белым огнем. Что-то в нем рвется, какая-то последняя преграда. Он входит в меня с новой силой, его толчки становятся дикими, жадными, абсолютно неконтролируемыми, животными. «Такая хорошая, послушная девочка… умоляющая о моем семени. Я наполню тебя так глубоко, что ты будешь истекать мной несколько дней. Будешь чувствовать меня внутри, даже когда я буду далеко».

От его слов, от этой картины, по всему моему телу пробегает длинная, сладкая судорога. Я никогда в жизни не хотела ничего так сильно, как этого — быть отмеченной, наполненной, навсегда принадлежащей этому мужчине, который прошел через ад, чтобы найти меня.

«Поместью нужна хозяйка, — рычит он, и его ритм сбивается, становится хаотичным, он уже на краю. — И наследник. И ты дашь мне и то, и другое. Я сделаю тебя такой круглой, такой полной, что ты не сможешь уйти от меня, даже если захочешь. Не сможешь и шагу ступить без моего ребенка в утробе».

«У тебя есть я, Роланд, — лепечу я, цепляясь за него, как утопающий. — Я никогда не уйду. Не смогу».

«Правильно. Потому что ты будешь привязана ко мне навсегда. Связью крови. Плоти». Его тело напрягается, мускулы каменеют под моими ладонями. «Я наполню твои сиськи молоком… заставлю твой живот туго натянуться от моего ребенка… И все будут знать. Все будут видеть, что ты — моя. Моя собственность. Мое творение».

Образ, который он рисует — вечной связи, вечного обладания, жизни, сплетенной из нашей темной любви, — добивает меня. Я кончаю под ним с громким, разбитым криком, волны удовольствия, острого как боль, пронзают каждое нервное окончание, сводят мышцы живота в судороге, заставляют сжиматься вокруг него так сильно, что он стонет. И через несколько секунд он следует за мной, с глухим рыком вонзаясь в самую глубину и изливая в меня поток горячей, густой жидкости, заполняя меня до краев, метя изнутри.

После этого мы лежим, переплетенные, и наше тяжелое, прерывистое дыхание постепенно выравнивается, сливаясь в один ритм. Его рука лежит на моем еще плоском животе, ладонь теплая и тяжелая, будто он уже ощущает под ней обещанную жизнь, уже представляет, как она будет расти, округляться.

«Мы будем счастливы здесь, вместе, — шепчу я ему в грудь, и мои губы касаются шрама над его сердцем. — По-своему».

«Более чем счастливы, — отвечает он, и его голос звучит устало, но без тени сомнения. Он крепче обнимает меня за талию, прижимая к себе. — У нас будет все. Деньги. Поместье. Жизнь, которую мы заслуживаем после всего этого ада».

Я улыбаюсь, уткнувшись лицом в его кожу, и уже начинаю планировать, строить воздушные замки на фундаменте из крови и лжи. Благодаря наследству Бланш, благодаря этой новой, страшной личности — Эдварду Рочестеру, — который теперь будет моим мужем, у нас будет богатство. Безопасность. Респектабельность, купленная ценой его лица.

Но самое главное — мы есть друг у друга.

Два убийцы. Два выживших. Связанные невидимой нитью взаимного спасения, общей вины и этой странной, искалеченной любви, что выросла на удобренной страхом и кровью почве.

И если кто-то — когда-нибудь, как-нибудь — поставит под угрозу то, что мы построим, то мы уже доказали миру и самим себе, на что мы готовы пойти, чтобы защитить свое. До конца. Без пощады. Без сожалений.

В этом наша клятва. Наш обет. Наше проклятие и наше спасение.