СОРОК ПЯТЬ

Адреналин, что секунду назад горел в крови кислотным огнем, выветрился, испарился, оставив после себя лишь голый, костлявый страх, обнажив нервы, которые теперь звенели, как натянутая струна. Единственное, о чем мой разум мог цепляться в этом вакууме — что мы обнаружим, когда навсегда избавимся от тела Моррисона. Рочестер может быть там, в глубине того коридора, уже оправившийся от раны в голову, затаившийся в темноте и собирающийся с силами для последней, решающей атаки.

Роланд, не сказав больше ни слова, с мрачной, сосредоточенной силой тащил безжизненный груз через холл, и его мускулы напрягались под тонкой тканью рубашки от нечеловеческого усилия. Я шла следом, уставившись взглядом в черно-белые мраморные плиты пола, с идиотским, истерическим облегчением отмечая, что на их холодной поверхности не было алых брызг — по крайней мере, это означало меньше уборки, меньше следов, меньше доказательств. Мои руки все еще дрожали, предательски мелко вибрируя, и я судорожно сжимала пальцы, пытаясь взять себя в руки. Я никогда раньше не помогала скрывать убийства, не участвовала в этом мерзком, интимном ритуале сокрытия, но мысль о том, что этот ублюдок получил по заслугам, жгла мне душу черным, праведным пламенем.

«Хочешь, я возьму ноги?» — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно в гробовой тишине зала.

«Нет», — лишь отрывисто бросил он в ответ, не останавливаясь.

Мертвый вес Моррисона делал его движения неуклюжими, почти комичными, если бы не жуткий контекст, и на его висках, на лбу под темными прядями волн выступили капельки пота, сливаясь и стекая по лицу. Голова мертвого полицейского была запрокинута назад под неестественным, сломанным углом, а его бледные, остекленевшие глаза бессмысленно уставились в лепнину потолка, отражая тусклый свет, словно мутные камешки.

«Как ты думаешь, чего он действительно хотел, — спросила я, пытаясь заглушить панику словами, — кроме того, что был психопатом-насильником?»

«Вероятно, аванс за наследство Ингрэма, — глухо пробормотал Роланд, и его дыхание было тяжелым, свистящим. — Или просто удовольствие. Для таких, как он, это часто одно и то же».

«Они… они когда-нибудь делили жертв?» — вырвалось у меня, и я тут же пожалела, потому что его хватка на мгновение ослабла, а лицо исказила тень невыносимой боли.

«Иногда, — ответил он после мучительной паузы. — Но только после того, как Эдвард… сломал женщину и был готов к финалу. Если бы я знал, что этот полицейский вцепится именно в тебя, что он осмелится поднять на тебя руку… я бы никогда не позволил тебе открыть ту дверь. Никогда».

«Что это значит?» — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает ледяная змейка.

«Я думал… я рассчитывал, что ты будешь в безопасности в самом начале цикла убийств моего брата. Пока его одержимость свежа, пока он еще наслаждается погоней, а не… разделом добычи».

Цикл. Слово повисло между нами, тяжелое и отравленное. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить что-либо в ответ.

Он перехватил мертвое тело поудобнее, его сухожилия натянулись, как канаты, и он снова зашагал, превозмогая отвратительную тяжесть. «Я слишком сильно люблю тебя, — выдохнул он так тихо, что я едва расслышала, — чтобы позволить тебе снова попасть в лапы зверя. Никогда больше».

Моя грудь сжалась от этих слов так сильно, что стало больно дышать. Теперь, после того как он убил ради меня, размозжил череп человеку своими собственными руками, его признание обрело новый, пугающий и всепоглощающий вес. Это не было похоже на те пустые, сладкие слова, которыми манипулировали мной всю жизнь, которые служили лишь крючком, приманкой, дверцей в очередную позолоченную клетку. Это чувство было опасным, первобытным, но оно дышало ужасающей, абсолютной правдой.

Мы подошли к участку стены в дальнем конце коридора, который ничем не отличался от других — та же темная деревянная панель, те же резные молдинги. Но Роланд опустил безвольное тело Моррисона на пол с глухим стуком и опустился на колени, проведя длинными пальцами по деревянному плинтусу, пока не нашел что-то невидимое для моего глаза.

«Что ты делаешь?» — прошептала я, подавившись собственной тенью.

«Открываю проход в подвал, — так же тихо ответил он. — Туда, где земля сырая, а стены помнят все».

В глубокой тишине коридора раздался едва слышный, но отчетливый щелчок, и тяжелая панель беззвучно отъехала в сторону, открывая черный, как дегтярная яма, зев и узкую, круто уходящую вниз лестницу, откуда пахнуло холодом, сыростью и вековой плесенью.

«Черт, — вырвалось у меня. — В этом проклятом доме вообще есть стены без потайных дверей?»

Роланд оглянулся на меня через плечо, и в его темных, почти черных в этом полумраке глазах мелькнула искра странной, мрачной радости. «Конечно. Эти тайные пути и убежища спасли наших предков не один раз, когда власти или враги начинали слишком усердно рыть носом землю».

Я лишь покачала головой, ощущая, как реальность снова смещается под ногами. У богатых, старых семей всегда есть свои грязные, кровавые секреты, замурованные в стенах вместе с костями: коррупция, контрабанда, убийства и, без сомнения, многое другое, о чем Роланд мне еще не рассказал. По крайней мере, теперь эти проходы будут служить нам, а не им.

Он снова впился руками в подмышки Моррисона и, напрягшись, протащил обмякшее тело через проем в черноту.

«Насколько глубоко это уходит?» — спросила я, когда он начал спускаться по крутым, неровным каменным ступеням, и его силуэт быстро растворялся в темноте.

«Эта площадка? На два этажа вниз, — донесся его приглушенный, напряженный голос, отягощенный усилием. — Но есть еще ответвление, которое ведет дальше, к самым утесам, к пещерам под ними».

Содрогаясь при одном лишь воспоминании о близости океана, его черной, бездонной пучине, я последовала за ним, цепляясь влажной от страха ладонью за шершавую, мокрую от конденсата стену, чтобы не потерять равновесие. С каждым шагом вниз воздух становился все холоднее, гуще, затхлее, пропитанным запахом земли, соли и чего-то еще, чего я не хотела распознавать, и я изо всех сил старалась не думать о том, куда именно ведет этот туннель — к тем женщинам, что нашли свой конец в каменных объятиях скал, или, быть может, к самому Рочестеру, зализывающему раны в своем логове.

Внизу, в кромешной тьме, сгустившейся, как смола, мы уперлись в тяжелую, дубовую дверь, еще более массивную и древнюю, чем та, что я выбивала на чердак. Даже в скудном свете, падающем сверху, я различала, что она была стянута толстыми железными полосами, а замок на ней выглядел средневековым, массивным и зловещим.

Роланд отпустил руки Моррисона, и тело бесформенно шлепнулось на каменный пол. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к холодной стене. «Если Эдвард где-то и есть, — прошептал он, и его голос был полон ледяной уверенности, — то только здесь. За этой дверью. В своем святилище».

Я уставилась на внушительную дверь, и пульс забился где-то в горле, учащенно и гулко. Предвкушение, тошнота и слепой животный страх боролись во мне за господство, сжимая внутренности в ледяной кулак. Если Рочестер действительно выжил в том аду, если он ждал нас здесь, в самой сердцевине своих владений, то сейчас был момент, чтобы прикончить его навсегда, стереть его чумное присутствие с лица земли.

Мои пальцы, липкие от пота, судорожно сжали рукоять тесака — холодный металл был единственной реальной точкой опоры в этом кошмаре. Если он ждал за этой дверью, мне нужно было быть достаточно близко, чтобы защитить Роланда, чтобы всадить лезвие в его черное сердце раньше, чем он успеет нанести удар.

Роланд полез в карман и достал связку старинных ключей, которые звякнули в тишине, словно погребальный звон. «Отойди, — приказал он, не глядя на меня. — Я открываю дверь».

«Я не сдвинусь с места», — ответила я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.

Роланд бросил на меня быстрый взгляд, и в его глазах я не смогла прочесть — гордость это было или раздражение. Но когда его губы искривила кривая, почти одобрительная улыбка, я отступила на шаг, давая ему пространство. Он вставил огромный, почерневший ключ в скважину, и замок с громким, скрежещущим звуком, отозвавшимся эхом по каменному склепу, повернулся. Со стоном старого дерева и скрипом железа он навалился плечом на дверь, и та медленно, неохотно подалась, открывая черный, словно поглощающий свет, зев коридора, уходящего в непроглядную темноту. Мы оба замерли, вглядываясь в эту тьму, каждый мускул напряжен до предела в ожидании удара, рывка, вопля.

Тишина затягивалась, густая и давящая. Мои нервы были натянуты до предела, и я почти физически ощущала, как они вот-вот лопнут. Я ждала появления Рочестера — его силуэта, его хрипа, его смеха, — но ничего не происходило.

Ни малейшего движения. Ни звука дыхания или шарканья ног по камню. Только гнетущая, абсолютная тишина и запах тления, идущий из глубины.

От внезапного, почти болезненного облегчения у меня расправились легкие, и мы оба, словно сговорившись, выдохнули — два сдавленных, дрожащих звука в кромешной тишине.

«Может быть… может быть, твой брат и правда мертв», — прошептала я, и голос мой дрожал от слабой, хрупкой надежды.

Роланд лишь хмыкнул, низко и безрадостно, и снова ухватился за руки Моррисона. «Отойди в сторону. Я сам разберусь с этим. До конца».

«Позволь мне войти с тобой. Я должна прикрыть тебе спину».

«В этом нет необходимости, — отрезал он, и в его тоне снова зазвучала та стальная, не допускающая возражений нота. — Это не займет много времени». Он выпрямился, и его руки, такие сильные, дрожали теперь под весом мертвеца — от усилия или от чего-то еще, я не знала.

Я отступила еще на шаг, позволив ему вытащить бесформенный груз в черный зев коридора. Тьма поглотила их обоих почти мгновенно, словно живая, и я осталась одна на маленькой каменной площадке, в кольце сырого холода и давящей тишины.

Именно тогда мой взгляд упал на маленькую, потертую записную книжку, лежавшую на камнях у моих ног. Она, должно быть, выскользнула из кармана Моррисона, когда его тащили.

Движимая слепым, иррациональным любопытством, я подняла ее. Кожаный переплет был жирным на ощупь. Я раскрыла ее и начала листать дрожащими пальцами. Большую часть составляли сухие полицейские записи, датированные последними неделями, скучные отчеты и пометки.

Но потом я увидела свое имя. Написанное заглавными буквами, жирно, как заголовок.

Ниже, аккуратным, безличным почерком, была выведена информация обо мне, выверенная до мелочей: имя при рождении — Мэри Джейн Рид. Имена родителей — Джанет и Джеймс Рид. Он раскопал даже имена моих сестер и брата: Диана, Мэри и Джон. Холод начал ползти по моей спине.

Я читала дальше, и буквы плясали перед глазами: дата моего замужества за Мэтью Эйром. Дата пожара и скрупулезный список погибших. Затем пошел перечень имен — моих бывших любовников, спонсоров, последним в списке стояло имя Жилберто Агостини. Я качнула головой, ощущая приступ тошноты. Я и понятия не имела, что это его полное имя. Он был просто Жиллем, мимолетной теплотой в долгой череде отчаяния.

Но вывод, аккуратно подведенный в конце краткого досье, заморозил кровь в моих жилах, превратил ее в ледяную стужу:

«Объект считается пропавшим без вести в течение девяти лет и одиннадцати месяцев, не поддерживает контактов с семьей. Судя по биографии, правоохранительные органы и гражданские лица активного поиска предпринимать не будут. Идеальный кандидат».

Я резко, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы, и в груди что-то болезненно оборвалось.

Я всегда была всего лишь добычей. Профилем в блокноте, а не человеком. Просто еще одной девушкой-призраком, у которой не было будущего и некому было скучать. Вся моя грешная, отчаянная жизнь свелась к контрольному списку в блокноте хищника, к нескольким строчкам, определяющим мою пригодность для смерти.

Так вот как это работало. Рочестер не нанимал наугад отчаявшихся женщин с темных переулков. Нет. Сначала приходил Моррисон со своим блокнотом и своими связями. Он изучал, проверял, отсеивал. Убеждался, что никому не будет дела, когда мы исчезнем, что наш крик не услышит никто, кроме холодных стен Рочестер-Мэнора.

Мне не просто не повезло. Я не просто оказалась не в том месте и не в то время. Меня специально выбрали. Отобрали, как скот на убой.

Сжав челюсти до боли, я перевернула страницу. Моррисон исписал ее грязными домыслами о моем прошлом, подробностями о якобы работе в эскорте. Он выставлял меня женщиной, которая торговала собой за деньги, тогда как на самом деле я лишь искала хоть какой-то опоры, клочка безопасности в свободном падении. Большая часть этого была искаженной, гнусной ложью, призванной оправдать в его больном сознании то, что должно было со мной случиться.

И что, черт возьми, подумает Роланд, если прочтет эту извращенную, оскорбительную версию моей истории? Увидит ли он в этих строчках ту, кем я была — загнанную, отчаявшуюся, выживающую? Или лишь грязь, которую намеренно размазал по страницам мертвый полицейский?

По моей спине пробежала ледяная, тошнотворная дрожь. Я не могу допустить, чтобы он это увидел. Не сейчас. Не после всего.

Грудь сжимала такая паника, что я едва дышала. Я вгляделась в густую, непроглядную темноту коридора, пытаясь уловить звук его возвращающихся шагов, но слышала лишь бешеный стук собственного сердца в ушах.

Ему не нужно было знать о каждом имени в этом длинном, печальном списке. Не нужны были эти грязные, лживые заметки, которые могли отравить то хрупкое, едва зародившееся доверие, что было между нами. Наше прошлое было нашим кладбищем, и некоторые могилы лучше оставить нераскопанными.

Звуки волочения, глухие и влажные, становились все тише, по мере того как Роланд уходил все дальше вглубь, к тому ужасному подземному кладбищу, что возвел там его брат. У меня было, может быть, две минуты. Не больше.

Дрожащими, но решительными руками я вырвала из блокнота страницы — те, что были обо мне, — и начала рвать их. Сначала на четверти, потом на мелкие, нечитаемые клочки, пока мои пальцы не онемели от усилия. Я засунула эти бумажные свидетельства моего прошлого, эту улику, в карман платья, чувствуя, как они безжизненно шелестят, словно опавшие листья. Пусть Моррисон гниет в своих подземных пещерах вместе со своей ложью. Пусть она съест его изнутри, как червь.

Через несколько минут из темноты донеслись шаги — тяжелые, усталые, но быстрые. Я выпрямилась, приняв максимально невозмутимое выражение лица, какое только могла изобразить, и приготовилась показать Роланду то, что осталось от блокнота — лишь невинные полицейские записи. Ничего более.

Некоторые секреты стоит хоронить глубоко. Глубже, чем тела. Глубже, чем страх. Глубже, чем сама правда.