СОРОК ЧЕТЫРЕ

Я стою за массивной дубовой дверью, и стук собственного сердца в ушах почти заглушает яростную дробь снаружи. Моррисон продолжает бить в дерево, словно за дверью бушует пожар, а я лихорадочно соображаю, что, чёрт возьми, мне сказать. Каждое слово сейчас на вес золота, каждая интонация может стать уликой.

Если я буду слишком нервничать, дрожать, запинаться — он почует страх, поймёт, что я что-то скрываю. Если буду слишком спокойна, равнодушна — это вызовет подозрение. Мне нужно вжиться в роль. В роль растерянной, напуганной служанки, которая ничего не знает о тёмных делах своего работодателя. Просто наёмная помощь. Просто ещё одна бедная девушка, которая моет полы и хочет, чтобы её оставили в покое.

Но что, чёрт возьми, знает Моррисон о смерти Бланш? И чего он хочет?

— Рочестер! Я не уйду, пока мы не поговорим!

Новые удары, более сильные, заставляют вздрогнуть даже массивную дверь. Кажется, будто он вот-вот выбьет её с петель.

Дрожащими руками я оглядываюсь через плечо, в глубь тёмного холла. Я не могу позволить ему увидеть Роланда. Не только потому, что все считают его мёртвым, но и потому, что один вид избитого, окровавленного мужчины в доме вызовет миллион вопросов, на которые у меня нет ответов. Но я больше не могу тянуть. Он либо выломает дверь, либо вызовет подкрепление по рации.

— Да? — окликаю я, делая голос тонким, дрожащим, полным неуверенности.

— Открой эту чёртову дверь. Сейчас же.

— Хорошо… хорошо, открываю.

Я судорожно разглаживаю ладонями смятое, грязное платье. Напоминаю себе, как должна думать Аннализа Берлингтон: она боится потерять работу, боится гнева хозяина, боится полиции. Она простая, наивная, запуганная.

Сделав резкий, шумный вдох, будто собираясь с духом, я поворачиваю тяжёлый ключ в замке.

Дверь едва успевает приоткрыться, как Моррисон с силой вдавливает её внутрь, почти сбивая меня с ног. Он кажется ещё крупнее, чем в ту короткую встречу на лужайке: плечи, как у медведя, шея, толщиной в ствол дерева, а на щеках — нездоровые красные пятна ярости. Но самое страшное — его взгляд. Он смотрит на меня свысока, изучающе, оценивающе — тем самым особенным взглядом, которым копы смотрят на потенциальных преступников или свидетелей, которых нужно сломать.

— Где твой босс? — требует он, уже проходя мимо меня в холл, его глаза бегло скользят по стенам, лестнице, будто он составляет мысленную карту и ищет что-то неладное.

— Мистер Рочестер ещё не вернулся, — говорю я, стараясь вложить в голос лёгкое, служащее беспокойство. — Не хотите ли оставить сообщение? Я передам.

— Отвечай на мой вопрос, — отрезает он, снова переводя на меня тяжёлый, пронзительный взгляд. — Где он?

— Я не знаю. Он не отчитывается передо мной о своих передвижениях. Я просто поддерживаю порядок в доме в его отсутствие.

Моррисон медленно, подозрительно прищуривается. Его взгляд ползёт вниз, задерживаясь на синяках, царапинах, разорванной ткани моего платья.

— Почему ты вся в синяках? И в грязи?

У меня сводит желудок. Забыла. Не было времени переодеться, привести себя в порядок. Я переступаю с ноги на ногу, изображая смущение и дискомфорт, пытаясь придумать самую правдоподобную на ходу ложь.

— Я… попала в небольшую аварию. В сарае.

Он медленно, неотрывно смотрит на меня, его взгляд скользит по синякам на моей шее, по порванному подолу, по высохшей крови на руках.

— Что за авария? — его голос звучит ровно, но в нём слышится сталь.

— В одной из хозяйственных построек начался пожар, — выдавливаю я, слегка охрипшим голосом. — Я пыталась его потушить, пока он не перекинулся дальше. Но поскользнулась, упала… Поцарапалась. Я хотела позвать на помощь, но не нашла телефон. Всё произошло так быстро.

Проходят долгие секунды. Он молча сверлит меня взглядом, будто пытается прочитать мои мысли, разглядеть ложь сквозь кожу. Один неверный жест, одно дрогнувшее веко — и всё. Я сохраняю на лице выражение испуганной, уставшей девушки, но сердце колотится так громко, что, кажется, его должно быть слышно в тишине холла.

Наконец он кривит губы в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку или гримасу отвращения. Я не могу понять, представляет ли он себе картину, как я неуклюже борюсь с огнём, или ему уже всё равно и он просто переходит к следующему вопросу.

— Когда ты в последний раз видела своего босса? — снова спрашивает он, но теперь в его тоне слышится усталое раздражение.

У меня пересыхает в горле, но я придерживаюсь первоначальной версии, как утопающий за соломинку.

— В то утро, когда он и его молодая жена отправились в свадебное путешествие. Больше я его не видела.

— Чушь собачья, — бросает он через плечо и, не дожидаясь приглашения, проходит дальше в дом, в кабинет, будто это его собственная территория.

Я следую за ним, заламывая руки в классическом жесте беспокойства служанки.

— Всё… всё в порядке? С мистером Рочестером что-то случилось?

Он игнорирует меня. В кабинете он переступает через разбросанные ещё с нашей последней здесь схватки бумаги и садится на край массивного стола из красного дерева, его вес заставляет дерево слегка прогнуться.

— Позвони ему.

— Что? — переспрашиваю я, делая вид, что не расслышала.

— Позвони Рочестеру. Скажи ему, что детективу Моррисону нужно с ним поговорить. О его жене. Срочно.

У меня перехватывает дыхание. Я начинаю дышать часто, поверхностно, изображая панику.

— У меня… у меня нет его номера. Миссис Фэйрфакс ведала всеми контактами, а она сейчас на материке, у родни. Я просто временная…

Между нами повисает тяжёлая, гулкая тишина, которую нарушает только размеренный, громкий тик напольных часов в углу. Моррисон наблюдает за мной с холодной, расчётливой внимательностью хищника, который уже выбрал жертву и теперь решает, с какой стороны напасть. Каждый волосок на моей шее встаёт дыбом. Я молюсь, чтобы тот, кто наблюдает из темноты, не счёл мою игру слишком натянутой.

— Знаешь, что я думаю? — наконец говорит Моррисон, и его голос становится низким, угрожающим, почти интимным.

— Что? — вырывается у меня хриплый шёпот.

— Я думаю, ты покрываешь этого ублюдка. — Он слезает со стола и делает один медленный, тяжёлый шаг в мою сторону. Его взгляд, полный злобной уверенности, заставляет меня инстинктивно отступить, пока спина не упирается в косяк двери.

Я качаю головой, широко раскрыв глаза, изображая испуг и непонимание. Лучше сейчас не говорить ничего лишнего.

— Глупо, девчонка. Глупо защищать психа, который будет водить тебя за нос, пока не решит закопать в том же саду, где и остальных. — Он подходит так близко, что я чувствую запах его дыхания — кофе, сигареты и что-то кислое. — Потому что ты закончишь так же. Поверь мне.

Я прижимаюсь спиной к стене, делая вид, что меня пугает его близость.

— Какие… какие другие? — лепечу я.

— До тебя здесь работали другие девушки. — Он делает паузу, и его взгляд скользит вниз, задерживаясь на моей груди, на линии шеи. — Милые, симпатичные штучки. Искали работу, думали, что попадают в сказку к богатому джентльмену. Наивные дурочки.

Меня начинает тошнить. Не от страха сейчас, а от понимания. Он знает. Он знает, что Эдвард Рочестер — серийный убийца. Знает, что он убил Бланш. И он не здесь, чтобы его арестовать.

— Что с ними случилось? — спрашиваю я, и в голосе моём слышны настоящие, неподдельные дрожь и ужас, которые уже не нужно изображать.

— Они исчезли. — Он пожимает плечами, будто говорит о потерянных документах. — Растворились, как дым. Никто их не искал. Никому они не были нужны.

Я вздрагиваю не только от его слов, но и от того, как буднично, как обыденно он произносит это. Этот представитель закона, этот детектив, цинично, с презрением называет меня следующей в очереди. И осознание, которое приходит следом, ещё страшнее. Он здесь один. Не с нарядом. Не с ордером. Потому что…

— Ты… ты помогал ему, — слова вырываются у меня прежде, чем я успеваю их обдумать, заточены холодной, внезапной догадкой.

Моррисон ухмыляется, обнажая жёлтые, кривые зубы, которые явно давно не видели стоматолога.

— Умная девочка. Не такая уж и простушка.

Детали встают на свои места с тошнотворной, леденящей ясностью. Почему Рочестера никогда не трогали. Почему он был так уверен, что ему сойдёт с рук убийство Бланш на своей же территории. Потому что у него был свой человек в полиции. Моррисон помогал скрывать исчезновения. Обеспечивал, чтобы дела не заводили, чтобы поиски не были слишком активными. За мзду. За долю. За возможность быть причастным к этой тёмной силе.

— Сколько их было? — огрызаюсь я, и в голосе уже нет прежнего страха, только чистая, холодная ненависть.

— А это имеет значение? — он делает ещё шаг вперёд, и теперь его грудь почти касается моей. — Они были никем. Беглые жёны, сироты, женщины без связей, без прошлого. Но, должен отдать ему должное, у Рочестера отменный вкус. Он умел выбирать.

Его рука, быстрая и цепкая, хватает меня за запястье, пальцы впиваются в кожу так больно, что я взвизгиваю.

— Отпусти!

— Расслабься, — шипит он мне прямо в ухо, и его горячее, отвратительное дыхание обжигает кожу. — Будет быстро. Честно. Это куда милосерднее, чем то, что для тебя приготовил Рочестер.

Мой взгляд метается по кабинету, ища оружие. Медный нож для вскрытия конвертов на столе. Тяжёлое стеклянное пресс-папье. Моё собственное колено. Мои зубы, в конце концов. Я вбираю в лёгкие воздух, готовясь крикнуть так громко, чтобы разбудить мёртвых.

Но прежде чем звук успевает сорваться с губ, дверь кабинета с грохотом распахивается, и внутрь врывается Роланд.

Он врезается в Моррисона с такой силой, будто это не человек, а таран. Его кулак, сжатый в камень, со всего размаха врезается полицейскому в челюсть. Раздаётся глухой, кошмарный хруст. Моррисон отлетает назад, и алая дуга крови вырывается у него изо рта, разбрызгиваясь по ковру и стенам.

— Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне! — рычит Роланд, и его лицо, избитое, но преображённое чистейшей, животной яростью, уже не кажется человеческим.

Моррисон, шатаясь, ударяется спиной о книжный шкаф и инстинктивно тянется к кобуре на бедре. Его пальцы сжимают рукоятку пистолета, но Роланд уже на нём. Он врезается в полицейского плечом, бьёт его в солнечное сплетение, и они оба, сцепившись, падают на массивный стол Рочестера. Дерево с грохотом опрокидывается, разбрасывая во все стороны бумаги, чернильницы, лампы.

— Ты долбанный псих! — хрипит Моррисон, вырывая пистолет из кобуры.

Роланд хватает его за запястье и с нечеловеческой силой бьёт им о острый край перевёрнутого стола. Раз — два. Пальцы Моррисона разжимаются, и пистолет, описав дугу, со звоном отлетает в сторону, скользит по паркету и застревает под низкой книжной полкой.

Драка превращается в первобытную, жестокую схватку. Роланд бьёт кулаками, локтями, коленями, движимый слепой яростью защиты. Моррисон, крупнее, тяжелее, но медленнее, пытается ухватиться за Роланда, тянет его за волосы, за бороду. Они с рёвом врезаются в книжный шкаф, и тяжёлые тома в кожаном переплёте с грохотом падают на пол, поднимая облака пыли.

Моррисону удаётся обхватить Роланда сзади, заложить руку под подбородок и начать душить. На шее Роланда вздуваются вены, лицо темнеет. Он бьёт локтем назад, в рёбра, и Моррисон с хриплым стоном ослабляет хватку. Роланд вырывается, отскакивает, его глаза выискивают оружие.

И находит. Опрокинутая настольная лампа, её длинный электрический шнур болтается на полу. Роланд хватает его, делает петлю и в следующее мгновение набрасывает её на шею Моррисона, затягивая сзади.

Глаза полицейского вылезают из орбит. Одной рукой он отчаянно пытается просудить пальцы под тугой петлю, издавая ужасающие, булькающие хрипы. Другой бьёт по воздуху, пытаясь достать до лица Роланда, но тот держит дистанцию, натягивая шнур с непреклонной, смертельной силой. Я подношу руки к собственному горлу, чувствуя, как пульс бешено колотится в висках, отдаваясь низким, тёмным эхом в самой глубине живота.

Меня не возбуждает вид умирающего человека. Не должно. Но что-то внутри, что-то тёмное и повреждённое, откликается на эту сцену. Трепещет. Роланд убивает ради меня. Убивает того, кто хотел меня убить. Лицо Моррисона из красного становится багровым, затем синюшным. Его ноги судорожно бьют по перевёрнутому столу, затем движения становятся слабее, беспорядочнее.

— Пожа-алуйста… — вырывается у него хриплый, захлёбывающийся звук, больше похожий на предсмертный стон.

Но хватка Роланда только усиливается. Мускулы на его предплечьях вздуваются под кожей.

— Аннализа принадлежит мне, — рычит он, и каждое слово звучит как приговор, как клятва, высеченная в камне. — Никто не отнимет её. Никто.

Я тяжело дышу, губы приоткрыты. Я должна чувствовать ужас, отвращение. Но в сердце моём, в самой его осколке, остающемся от прежней жизни, возникает что-то другое. Что-то глубокое, мрачное и бесконечно спокойное. Где-то в этом безумии, в этой кровавой бойне, я чувствую себя в безопасности. Защищённой. Но это знание слишком ужасно, чтобы принять его. Я зажимаю уши ладонями, пытаясь заглушить эти страшные звуки — хрипы, судорожные вздохи, последние попытки жизни удержаться в теле, которое отказывается служить.

Конвульсии Моррисона становятся всё слабее. Всё реже. Его удары по столу превращаются в лёгкие, аритмичные подёргивания. Он поворачивает голову, его остекленевший взгляд на миг встречается с моим. Губы шевелятся, будто пытаясь вынести последнее проклятие. Но я отворачиваюсь. Не могу смотреть. Не могу признаться себе в том глубоком, запретном чувстве удовлетворения, что наконец-то нашёлся мужчина, который не просто обещает защитить, но делает это. Доводит до конца.

Вместо этого я упираюсь взглядом в обои с цветочным узором, считаю собственные вдохи и выдохи и стараюсь не думать о том, что будет после. О последствиях.

Я жду тошноты. Волны паники. Гнетущего чувства вины. Но ничего не приходит. Моррисон — просто ещё один коррумпированный полицейский, такой же, как Каллахан в Нью-Йорке. Оба были жестоки. Оба пытались использовать меня, сломать, выбросить. Оба погибли, потому что стояли не на той стороне. Я не чувствую ничего, кроме медленного, неумолимого осознания: Роланд сдержал слово. Он сказал, что защитит меня любой ценой. И он это сделал.

Мгновение спустя сильные руки обхватывают меня сзади за талию и прижимают к груди, которая тяжело и часто вздымается после драки. Я вдыхаю знакомый запах Роланда, смешанный теперь с потом, кровью и адреналином: соль, кедр, железо и что-то неуловимо дикое, что позволяет мне чувствовать себя в безопасности даже посреди этого кошмара.

— Он мёртв, Аннализа, — говорит Роланд хриплым, сдавленным голосом прямо у моего уха. — Этот ублюдок больше никогда не посмеет к тебе прикоснуться. Никто.

Я поворачиваюсь в его объятиях и утыкаюсь лицом в его порванную, окровавленную рубашку, чувствуя, как всё моё тело мелко дрожит, будто в лихорадке.

— Что мы будем делать теперь? — шепчу я в ткань, и мой голос звучит чужим, маленьким.

Он гладит меня по волосам, по спине, и его прикосновения, такие нежные после только что совершённого убийства, разрывают мне душу пополам.

— Ты понимаешь, почему я это сделал? — спрашивает он тихо, и в его голосе нет оправданий, только вопрос.

Я с трудом сглатываю, мысленно перебирая возможные последствия. Ещё один мёртвый полицейский. Ещё одно дело, которое привлечёт внимание. Ещё одна причина для бегства, для жизни в вечном страхе.

— Он причинил бы тебе боль, — говорит Роланд, слегка отстраняясь и беря моё лицо в свои большие, окровавленные ладони. — Этот человек помогал Эдварду десятилетиями. Скрывал убийства. И он поступил бы с тобой точно так же, как Эдвард с другими. Я не мог этого допустить. Я обязан защищать тебя. И я убью любого, кто попытается отнять тебя у меня. Любого.

Его слова должны были бы вселить леденящий ужас. Любая женщина в здравом уме должна была бы отшатнуться от такого признания, от такой собственнической, всепоглощающей ярости. Но то, что он только что сделал… это самое близкое к безусловной, жертвенной любви, что я когда-либо испытывала в своей жизни. Я снова приникаю к нему, черпая утешение в этой силе, в этой готовности переступить любую черту ради меня, пока первая волна паники не отступает, уступая место холодной, трезвой реальности.

Роланд только что убил полицейского. За нами будут охотиться. Даже если мы сможем как-то доказать самооборону, это привлечёт свет прожекторов к моему прошлому, к его личности, ко всему, что здесь произошло. Я отстраняюсь и смотрю на тело Моррисона, безвольно распростёртое на полу среди обломков мебели и книг.

— Его напарники… коллеги. Они придут его искать, — говорю я, и голос звучит уже более ровно.

Роланд переводит взгляд с меня на мёртвого полицейского, и в его глазах я вижу не раскаяние, а холодную, практическую расчётливость.

— Я спрячу его с остальными. Но сначала… сначала нам нужно проверить подвал. Если Эдварду удалось выбраться из огня через туннель, он может быть там. Запертым. Или… ждущим.

От одного напоминания о том, что Рочестер может быть жив, по моей спине пробегает ледяная дрожь. Этот ублюдок угрожал запереть меня в тюрьме, из которой нет выхода. Если он узнает про Моррисона, если он выжил… он использует это как совершенное оружие в своём арсенале психологических пыток.

Я встречаюсь взглядом с Роландом. В его глазах, несмотря на боль, усталость и кровь, горит та же решимость, что и в моих. И любовь. Странная, уродливая, опасная, но настоящая.

Собрав волю в кулак, я вздёргиваю подбородок.

— Тогда давай покончим с этим. Я устала бегать. Устала бояться.

Роланд кивает, коротко, резко.

— Держись рядом. Если Эдвард там, внизу… он будет отчаянным. А отчаявшиеся люди — самые непредсказуемые и самые опасные.