СОРОК ТРИ

Дурные предчувствия, острые и ядовитые, скручивают мои внутренности, как змеи, готовые нанести смертельный удар. Если Роланд прав насчёт того, что Рочестер мог выжить, то это означает лишь одно: тот уже на свободе. Сейчас. Где-то рядом. Наблюдает. Охотится. Планирует свой следующий шаг, пока я, как обезумевшая, ломала двери и кричала его имя в темноте.

Я хватаюсь за массивные, холодные цепи, стягивающие запястья Роланда. Железные кандалы, отполированные годами страданий, не поддаются. Где-то должен быть запорный механизм, ключ или рычаг, но мои руки дрожат слишком сильно, а свет одной свечи слишком скуп и ненадёжен, чтобы разглядеть что-либо.

— Они не откроются без ключа, — говорит он, и его голос, хриплый от боли, обретает твёрдость оттого, что я здесь. — Он в кармане миссис Фэйрфакс.

У меня сводит желудок спазмом отвращения. Я бросаю взгляд в дальний угол чердака, где в кресле-качалке, будто вечный страж, восседает скелет. Его пожелтевшие кости просвечивают сквозь прорехи в истлевшей чёрной ткани. Конечно. Ключ у трупа. Даже после смерти она всё ещё остаётся экономкой Рочестеров, хранительницей их ключей и их тайн.

— Ты уверен? — хрипло выдыхаю я.

Он слабо вздрагивает, пытаясь приподнять голову.

— Последнее, что я видел перед тем, как потерял сознание, — как Эдвард рылся в складках её платья. Оставить ключ там — это его извращённая игра. Его любимая шутка.

К горлу подкатывает горькая желчь, но я заставляю ноги подняться и нести меня через пыльный чердак к этому страшному трону. Каждый шаг даётся с невероятным усилием, будто я двигаюсь по зыбучим пескам, которые вот-вот поглотят меня целиком.

С близкого расстояния скелет выглядит ещё ужаснее. То, что осталось от лица, прилипло к костям черепа, напоминая высохшую, тёмную кожу. То, что я издалека приняла за пряди седых волос, оказалось густой, липкой паутиной, опутавшей череп, словно саван.

Я протягиваю дрожащие пальцы к жёсткому, пожелтевшему фартуку, всё ещё накинутому на костяк. Ткань похрустывает, но держит форму. Я ощупываю места, где должны быть карманы, стараясь не думать о том, что мои пальцы скользят по рёбрам и тазовым костям давно умершей женщины. С левой стороны — только твёрдая кость под тканью. Мне приходится подавить новый приступ тошноты, чтобы продолжить.

Сдерживая отвращение и дрожь, я исследую правую сторону. И там мои пальцы натыкаются на что-то маленькое, твёрдое, металлическое.

— Нашла, — выдыхаю я и отдёргиваю руку, будто коснулась раскалённого железа.

Когда я оборачиваюсь, голова Роланда снова бессильно опущена на грудь, будто последние силы покинули его. Я бросаюсь обратно, вставляю ключ в заржавевший, почти незаметный замочек на кандалах. Механизм с трудом, со скрежетом, но поддаётся. Я освобождаю его окровавленные запястья, и он со стоном, похожим на стон облегчения и боли, падает вперёд. Его вес обрушивается на меня, и мы оба едва не рушимся на пол, но я удерживаю нас, вцепившись в него из последних сил.

— Аннализа, — стонет он, обвивая меня руками. Он весь мокрый от крови, пота и боли, но то невыносимое напряжение, что сжимало мою грудь с того момента, как я увидела кровь на кухне, наконец отпускает, оставляя после себя дрожащую, хрупкую пустоту.

— Я думала, ты мёртв, — шепчу я ему в шею, вжимаясь лицом в его кожу, вдыхая знакомый, пусть и смешанный с дымом и кровью, запах. — Я обыскала всё. Каждое здание на территории, каждый тёмный угол. Боялась, что никогда больше не увижу тебя. Боялась, что он…

Его руки сжимаются вокруг меня так крепко, что я почти чувствую, как бьётся его сердце сквозь грудную клетку — слабо, но упрямо.

— Я слышал, как ты звала меня, — хрипит он. — Это было единственное, что удерживало меня здесь, в сознании. Я знал, что ты где-то там. Что ты ещё жива. Ищешь меня.

Я отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо, и обхватываю ладонью его щёку. На лбу зияет свежая, страшная рана, левый глаз заплыл и почти не открывается, губы в кровоподтёках. Но он жив. Он дышит. Он смотрит на меня.

— Мне жаль, — его голос срывается.

— За что? — не понимаю я.

Он опускает взгляд, его глаза останавливаются на моих перепачканных руках.

— Я обещал защитить тебя. А оказался здесь, в цепях. Беспомощный. Я не смог…

— Не говори так, — перебиваю я резко. — Ты выжил. Ты держался. Только так мы можем победить — если будем живы оба. — Я приподнимаю его подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом. — В том, что с нами случилось, нет нашей вины. Она вся — на нём. Только на нём.

Мы молча смотрим друг на друга в полумраке чердака, и наши дыхания, сперва сбивчивые и частые, постепенно синхронизируются, находят общий, уставший ритм. Этот момент тишины, этого воссоединения — всё. Я никогда до конца не осознавала, как сильно он мне дорог, как глубоко вошёл в мою израненную душу, пока не столкнулась с реальностью его потери.

От мысли, что он здесь, со мной, моё сердце разрывается на части, и я на мгновение позволяю себе представить, как могла бы провести остаток дней, купаясь в этой странной, дикой, всепоглощающей любви, что он мне дарит. Но я не могу мешкать. Если Рочестер действительно где-то рядом и выжидает момент для удара, каждая секунда на счету.

Я осторожно провожу большим пальцем по рассечённой губе Роланда.

— Ты можешь идти? Насколько серьёзно ты ранен?

Он медленно разминает запястья, на которых остались глубокие, кровавые борозды от кандалов.

— Несколько ожогов от его сигареты. Порезы. Синяки. Ничего смертельного. У него не было времени довести дело до конца, — он делает паузу, и его тёмные, уставшие глаза изучают моё лицо, будто пытаясь запечатлеть каждую черту. — Он… он прикасался к тебе? Делал что-то?

— Нет, — отвечаю я твёрдо. — У этого ублюдка не было шанса. Я ударила его по голове, прежде чем он успел что-либо попытаться. А потом… заперла и сожгла.

— Моя храбрая, бесстрашная девочка, — говорит он хриплым, полным неподдельного волнения голосом. — Ты не представляешь, как много для меня значит то, что ты цела. Что ты сделала это.

— Давай не будем терять времени. Нам нужно выяснить, действительно ли твой брат мёртв. Раз и навсегда.

Челюсти Роланда сжимаются, а взгляд становится твёрдым, как сталь, в которой больше нет и тени сомнения или страха, только холодная решимость.

— Да. Убедимся, что Эдвард не переживёт эту ночь. Что бы для этого ни пришлось сделать.

Мы оба стонем, когда я помогаю ему подняться на ноги. Его вес тяжело ложится на моё плечо, заставляя колени дрогнуть. Что бы Рочестер ни делал с ним, Роланд дезориентирован, слаб, едва держится. Но он держится.

Прихватив тяжёлый тесак, мы медленно, осторожно начинаем спускаться по узкой, тёмной лестнице. Рука Роланда цепко сжимает моё плечо, не только для равновесия, но и как подтверждение связи, как якорь. Он тяжело опирается на меня, и этот вес, эта реальность его тела рядом — самое убедительное доказательство того, что он жив. Сначала я протискиваюсь обратно через вырубленную в двери дыру, затем помогаю выбраться ему. Его порванная рубашка цепляется за зазубренное дерево, оставляя новые следы.

Мы движемся по тёмным, безмолвным коридорам особняка и спускаемся по главной лестнице. Роланд тяжело дышит рядом со мной, и я слышу, как капли его крови с тихим стуком падают на полированный паркет. Сердце сжимается от боли и беспомощности. Я ничем не могу ему помочь сейчас, пока мы не найдём аптечку и не убедимся, что за нами не следят.

Когда мы наконец добираемся до кухни, он, шатаясь, подходит к столу, выдвигает ящик и достаёт оттуда длинный, острый нож для разделки мяса. Затем со стоном опускается на стул, будто это последнее усилие.

Я быстро нахожу старую, пыльную аптечку и начинаю обрабатывать его раны. Большинство из них — синяки, неглубокие порезы и странные, круглые ожоги, похожие на следы от сигарет. Роланд выглядит так, будто выжил после жестокого, безумного нападения, но не сломался. Не до конца.

— Что, чёрт возьми, он с тобой делал? — спрашиваю я, промывая глубокий порез на его предплечье.

— Бывало и хуже, — отмахивается он грубовато, но я вижу, как он сжимает зубы от боли. — Не трать время. Обработай самое необходимое, и потом мы найдём моего брата. Пока он не нашёл нас.

Но закончив с ним, он усаживает меня на соседний стул и сам принимается за меня. Его дрожащие, но осторожные пальцы обрабатывают антисептиком царапины на моих руках и лице. Я закрываю глаза, позволяя телу растаять под его прикосновениями, такими нежными, несмотря на всю их силу. После схватки с Рочестером, после безумных поисков по территории, я, наверное, выгляжу ужасно — испачканная сажей, в крови, в рваном платье. Но он прикасается ко мне так, словно я хрупкая, драгоценная вещь, которую нужно беречь.

После этого мы снова выходим на улицу. Ночь отступает, уступая место предрассветному сумраку. Небо на востоке светлеет, окрашивая горизонт в бледно-золотые и пепельно-серые тона. Дым от сгоревшего коттеджа всё ещё стелется над землёй низкой, зловещей пеленой, а ветер доносит смесь запахов — горелого дерева, влажной от росы травы и далёкой, солёной свежести океана.

Пока мы в тяжёлом, сосредоточенном молчании идём к фруктовому саду, я не могу не отметить про себя, как всё изменилось рядом с Роландом. Поместье больше не кажется таким огромным, таким подавляющим и зловещим. Оно не похоже на тот бесконечный кошмар, через который я пробиралась в одиночестве, в кромешной темноте. Теперь у меня есть опора. Пусть раненый, пусть едва держащийся на ногах — но он здесь.

Коттедж, вернее, то, что от него осталось, присел под сенью яблонь, словно почерневший, обугленный скелет какого-то доисторического чудовища. Большая часть крыши рухнула внутрь. Мы медленно обходим его по периметру, вглядываясь в каждое закопчённое, пустое окно, проверяя, нет ли движения внутри. В глубине руин всё ещё тлеют угли, отсвечивая зловещим багровым светом сквозь пепел. От обломков, где утренняя роса встречается с горячим пеплом, поднимается призрачный пар. Деревянная дверь, которую я заперла, висит на петлях криво, покоробившись от адского жара, но она всё ещё закрыта.

— Он должен быть мёртв, — говорю я, но в голосе моём уже нет прежней уверенности. — Никто не может выжить в таком пожаре. Если даже пламя не добралось, он задохнулся бы в дыму.

Роланд мрачно, не отрываясь, смотрит на дымящиеся руины. На его лбу залегли глубокие тревожные морщины, пока он изучал масштабы разрушения, будто ища слабое место, лазейку.

— Подвал этого коттеджа соединён с подвалом главного дома, — произносит он наконец, и его слова падают, как камни, в тишину утра. — Там есть туннель.

У меня перехватывает дыхание. Конечно. Конечно, там должен быть потайной ход. Конечно, в этом кошмаре должны быть свои слои, свои скрытые глубины. Но я всё равно выпаливаю:

— Что? Где? Почему, чёрт возьми?

— Наши прадеды, первые Рочестеры здесь, были контрабандистами, — бормочет он, не отводя взгляда от коттеджа. — Винный погреб в доме, подвалы… всё это связано сетью тоннелей. Если у Эдварда был ключ от люка в подвал коттеджа, и он успел спуститься туда до того, как огонь перекинулся на пол…

Роланд не заканчивает мысль, но я вижу её окончание в его глазах, в новом, леденящем страхе, что появился в них. Рочестер может быть прямо сейчас в доме. Может наблюдать за нами из этих самых окон, выжидая подходящего момента, чтобы нанести удар из темноты.

— И куда ведёт этот туннель? — спрашиваю я, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— В винный погреб главного дома. Вход скрыт за стеллажами. — Роланд с такой силой сжимает рукоять ножа, что костяшки пальцев белеют. — Пошли.

Мы разворачиваемся и направляемся обратно к особняку, но, едва выйдя на лужайку, Роланд сбивается с шага и хватает меня за руку, резко останавливая. Я поднимаю на него вопросительный взгляд и вижу, как он лихорадочно осматривает тёмные окна фасада, ища малейший признак движения, тень, которая не на месте.

— Что? — шепчу я.

— Тебе нужно уйти в безопасное место, пока я разбираюсь с братом, — говорит он, и в его голосе звучит приказ, смешанный с отчаянием. — Поднимись наверх, в нашу комнату. Запрись в ванной. Не выходи, пока я не приду за тобой.

Я вырываю руку из его хватки.

— Вместе у нас больше шансов. Я не буду прятаться, пока ты сражаешься с ним один на один. Я уже делала это один раз. Я могу сделать это снова.

Роланд вглядывается в моё лицо, и на его избитых чертах отражается жестокая внутренняя борьба — между всепоглощающим желанием спрятать меня, защитить любой ценой, и холодным, рациональным пониманием того, что я права. Что у нас двоих больше шансов против Рочестера, чем у него одного. Я уже доказала, что могу постоять за себя. Что я не беспомощная жертва.

Наконец, с тяжёлым, сдавленным вздохом, он опускает плечи.

— Ты права. Но, чёрт возьми, Аннализа, будь рядом. Никаких геройств. Никаких необдуманных поступков. Мы делаем это вместе, но ты слушаешь меня. Поняла?

Я киваю, чувствуя, как облегчение смешивается с адреналином.

Мы доходим до конца лужайки, пересекаем патио и снова входим в дом через кухонную дверь. Роланд, опираясь на меня, но уже более уверенно, ведёт меня по коридору к узкой, неприметной двери, ведущей в подвал. Рядом с ней тикают старые напольные часы, их мерный, неторопливый стук словно отсчитывает последние секунды перед бурей. Моё сердце бешено колотится в груди при мысли, что Эдвард мог выжить, мог выбраться и сейчас ждёт нас внизу, в темноте. Но я говорю себе: нас двое. Мы вооружены. И мы вместе.

Роланд останавливается у двери в подвал. На его лбу, несмотря на прохладу, выступают капли пота, дыхание частое и поверхностное. Его рука тянется к холодной, железной ручке…

И в этот момент раздаётся громкий, настойчивый звонок в парадную дверь.

Мы замираем, повернувшись друг к другу. В глазах Роланда — та же невысказанная мысль.

— Эдвард? — шепчу я, но он уже отрицательно качает головой и указывает взглядом вниз, на дверь в подвал. Это не его брат. Его брат, если он жив, уже внутри.

Тогда кто?

Звонок раздаётся снова — резче, нетерпеливее.

«Полиция! Откройте дверь!»

Мой пульс, и без того бешеный, ускоряется до предела. Я инстинктивно хватаю Роланда за руку, и в голове проносятся обрывки панических мыслей. За мной? Узнали про полицейского в Нью-Йорке? Узнали про брата Мэтью?

«Это сержант Моррисон! — раздаётся голос снаружи, грубый и властный. — Я знаю, что вы там, Рочестер. Откройте дверь, сейчас же!»

Моррисон. Тот самый полицейский, который сообщил Эдварду о смерти Бланш. Что, чёрт возьми, ему нужно здесь, в такой час?

Мы не двигаемся, затаив дыхание.

«Эдвард Рочестер! Откройте эту дверь немедленно!»

Голос Моррисона эхом разносится по высоким потолкам прихожей, и в нём слышится такая настойчивая, не терпящая возражений сила, что ясно — он не уйдёт. К его крикам присоединяются резкие, громкие удары в массивную дубовую дверь.

«Клянусь Богом, Рочестер, если вы не откроете, вся округа узнает правду о Бланш Ингрэм! Всю грязную правду!»

У меня перехватывает дыхание. Какую правду? Моррисон что-то знает о смерти Бланш. Что-то такое, что может сокрушить Рочестера. А значит, может сокрушить и нас, если наш план провалится. Но что ещё важнее — Моррисон не уйдёт. Он будет стоять там, стучать и кричать, пока не привлечёт внимание, пока не вызовет подкрепление. А если приедут другие полицейские, всё — наш план, по которому Роланд должен заменить Эдварда, рухнет. Нас разоблачат. Нас арестуют. Или того хуже — Рочестер, если он жив и скрывается в доме, получит преимущество.

Я кладу руку на бицепс Роланда, чувствуя, как напряжены его мышцы.

— Спрячься, — говорю я тихо, но твёрдо. — Я открою дверь. Поговорю с ним.

— Ни за что, — он резко качает головой, сжимая нож. — Ты не справишься с полицейским в одиночку. Он опасен.

— Я могу справиться с Моррисоном. Мне есть что ему сказать. Но тебя не должно быть видно. Если он увидит тебя в таком состоянии… Одному Богу известно, что он подумает и что начнёт делать.

Стук в дверь становится ещё громче, почти яростным. Моррисон явно теряет терпение, а раздражённый коп с секретом — это опасное сочетание.

— Доверься мне, — говорю я, уже разворачиваясь и направляясь в прихожую. — Я всю свою жизнь лгала таким, как он. Лгала, чтобы выжить.

И Моррисону я тоже совру. Без тени сомнения. Потому что сейчас это означает защитить единственного человека в этом мире, который когда-либо заботился обо мне по-настоящему. Который смотрел сквозь грязь и кровь и видел человека.