СОРОК ОДИН

Мгновение спустя — которое растянулось в вечность свободного падения, — я с глухим, болезненным стуком приземляюсь на бок. Удар выбивает воздух из лёгких одним коротким, мучительным выдохом, а в бедре и плече вспыхивает острая, жгучая боль, разносясь по всему телу. Я лежу, не в силах дышать, глотая темноту, пока постепенно в легкие не начинает врываться холодный, спёртый воздух, пахнущий плесенью, землёй и чем-то ещё — чем-то давно мёртвым. С трудом, кряхтя от боли, я поднимаюсь на ноги в абсолютной, непроглядной темноте. Что это было, чёрт возьми? Люк? Ловушка? Или просто сгнившая доска, не выдержавшая моего веса?

Я протягиваю руки перед собой, нащупывая в пустоте хоть что-нибудь — стену, столб, любую точку опоры. Надо мной, в квадратном проёме, вырезанном в потолке, зияет полоска серого света, и в ней, чётко и жутко, вырисовывается силуэт Рочестера, наклонившегося над отверстием.

Даже отсюда, снизу, сквозь боль и полумрак, я вижу, как его ухмылка растягивается в оскале, полном зубов и холодной, бездушной злобы.

«Спешите умереть, мисс Берлингтон?» — кричит он вниз, и его голос, искажённый эхом, гулко разносится по каменным стенам, ударяясь о них и возвращаясь ко мне обрывками.

«Ты больной, сумасшедший ублюдок!» — кричу я в ответ, и мой голос срывается, становясь хриплым, чужим.

Я не могу перестать думать о том старом фильме, который смотрела когда-то в дешёвом мотеле по кабельному телевидению, — о том, где психопат держал женщину в яме, кормя её объедками, которые опускал вниз в ведре на верёвке. По моей коже бегут ледяные мурашки, а горло наполняется горькой, подступающей желчью. Что это за место, чёрт возьми? Ещё одна его игровая комната? Подвал для особо непослушных?

«Разве не в этот момент вы должны кричать, умолять меня выпустить вас?» — доносится сверху его голос, и в нём слышится неподдельное, садистское веселье.

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсти сводит. Я не буду играть в его больные, предсказуемые игры. Не буду.

«Я даже дам вам ключ, — продолжает он с издевательской щедростью. — На случай, если передумаете.»

Что-то маленькое и металлическое бросается вниз и с глухим звоном отскакивает от каменного пола где-то рядом. От волны отвращения у меня внутри всё переворачивается, и мне хочется кричать, рвать на себе волосы. Какой чёртов толк от этого ключа, когда единственная дверь находится в двадцати футах над головой, запертая с его стороны и совершенно недосягаемая? Но, несмотря на ярость и безнадёжность, инстинкт самосохранения заставляет меня наклониться, нащупать в темноте холодный металл и зажать его в кулаке. Мало ли. Может, пригодится.

«Чувствуйте себя как дома, — говорит он сверху, и его голос звучит почти ласково. — Вам, наверное, холодно.»

Следом за его словами что-то мягко падает мне на голову и соскальзывает на пол. Я нащупываю предмет — холодный, металлический, продолговатый. Я нажимаю на что-то, и с кончика выскакивает искра, затем ещё одна, и наконец вспыхивает крошечное, но упрямое жёлтое пламя. Зажигалка.

Я поднимаю голову. В квадрате света наверху он всё ещё стоит, наблюдая за мной, его бледные, правильные черты заострены тенью и любопытством. Выпрямившись, я нажимаю на металлический рычаг сильнее, и пламя становится выше, отбрасывая дрожащий свет на ближайшие стены — грубый камень, почерневший от времени.

— Что это за место? — вырывается у меня вопрос, и голос звучит более хрипло, чем я хотела. — Где вы держите своих жертв перед тем, как убить? Ваш личный склеп?

Его губы кривятся в улыбке, лишённой тепла.

«Не совсем, — отвечает он. — Скорее… архив. Коллекция.»

Мой желудок сжимается. Это ловушка. Разве Роланд не говорил, что его брату нравилось наблюдать, как пойманные животные отчаянно бьются за свободу, прежде чем сдаться и умереть? Он поместил меня сюда, чтобы наблюдать. Чтобы насладиться моей паникой.

Я держу пламя зажигалки перед собой, как факел, медленно поворачиваясь, вглядываясь в дрожащие тени в поисках оружия, выхода, чего угодно, что могло бы спасти мне жизнь. Но когда я делаю осторожный шаг вглубь этого похожего на погреб помещения, моя нога натыкается на что-то мягкое, податливое. На ощупь это похоже на старый, прохудившийся мешок с зерном или… с чем-то более органическим.

«Не торопитесь, — доносится сверху его голос, хриплый от возбуждения. — Осмотритесь. Познакомьтесь с соседями.»

Мне не стоит играть в игру, которую он задумал, но если есть хоть малейший шанс найти здесь что-то, что можно обернуть против него, я должна его использовать. Рука, сжимающая зажигалку, дрожит, но я заставляю себя сделать ещё шаг, поднять пламя выше, осветить то, во что я упёрлась.

И свет падает на пустые глазницы, которые смотрят на меня из темноты.

Это череп. Человеческий череп. Кости обнажены, желтоватые, местами покрытые тёмными пятнами. Нижняя челюсть отсутствует.

От шока у меня перехватывает дыхание, и из горла вырывается короткий, сдавленный вопль — звук чистого, животного ужаса. Я отшатываюсь так резко, что пламя зажигалки гаснет, погружая нас обратно в почти полную темноту. По моей спине, по рукам, по всему телу пробегает ледяной пот. Желудок судорожно сжимается, угрожая вывернуть наизнанку тот изысканный ужин, что я съела всего час назад. О, боже. Это был труп. Одна из его жертв. Он просто… оставил её здесь, в этом яме, гнить.

В темноте, потеряв ориентацию, я отступаю ещё, спина ударяется о что-то твёрдое, но… теплое. Дышащее.

«Вижу, ты познакомилась с Селин, — звучит прямо у меня за ухом его голос, тихий и насмешливый. — Она была настоящим огоньком, эта француженка. Амбициозная. Думала, что выйдет за меня замуж.»

Я отползаю в сторону, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Как, чёрт возьми, он оказался здесь так бесшумно? Где лестница? Люк? Я лихорадочно щёлкаю зажигалкой снова, и пламя, вспыхнув, отбрасывает на его лицо, склонившееся ко мне, адские, прыгающие тени. Этот извращенец стоит прямо передо мной, ухмыляясь, глядя на меня сверху вниз, как волк, который загнал добычу в самый угол логова и теперь не спешит.

«Роланд обожал смотреть, как я трахаю её, стоя на четвереньках прямо здесь, на этом полу, — мурлычет он, и его глаза блестят в свете пламени. — Ничтожный ублюдок каждый раз кончал в свои рваные штаны, прячась в темноте. Жалкое зрелище.»

Я отступаю ещё на шаг, поднимая зажигалку между нами, как оберег, как щит от нечистой силы.

— Держись от меня подальше, — шиплю я, и голос мой звучит хрипло, но твёрдо.

Рочестер делает медленный, неспешный шаг вперёд, и в его тёмных, бездонных глазах отражаются крошечные блики пламени, будто там, в глубине, тоже горят костры.

«Роланд всегда мне завидовал, знаете ли, — продолжает он разговор, будто мы старые приятели. — Я тот, кто всегда брал то, что хотел. Кто заполучал женщин, власть, уважение. А этот простак, этот слабоумный братишка мог только пускать слюни и трогать себя в углу, наблюдая за настоящим мужчиной. Но, кажется, в конце концов он всё-таки добился своего. С вами.»

Я кривлю губы в подобие улыбки, в которой нет ничего, кроме ненависти.

«Подозреваю, что в первый раз он всё испортил, — говорит Рочестер, делая вид, что задумался. — Он плакал у вас на руках после? Вам пришлось его утешать, убеждать, что эти его «десять секунд» — это нормально для взрослого парня? Что грубость — это и есть проявление страсти?»

Он смеётся — низко, раскатисто, и этот звук, полный презрения, действует мне на нервы, как наждачная бумага.

— Кажется, ты ужасно, патологически одержим сексуальной жизнью своего брата, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Это почти как ревность. Или зависть.

Его улыбка становится шире, хищнее, обнажая слишком ровные, слишком белые зубы.

«Ревность? К этому уроду? — он фыркает. — Нет, дорогая. Я просто планирую дать ему последний, ценный урок. Показать Роланду, как именно нужно правильно, с расстановкой, доставлять удовольствие женщине. Чтобы он запомнил.»

Моё сердце делает в груди болезненный, неровный скачок.

— Он… жив? — вырывается у меня вопрос, прежде чем я могу его сдержать.

«Как всегда, цепляется за жизнь, как упрямый таракан, — отвечает Рочестер с лёгким вздохом. — И, я уверен, с нетерпением ждёт возможности занять место в первом ряду, когда я буду трахать тебя прямо до смерти. Чтобы видеть всё в деталях.»

— Заткнись! — кричу я, отступая назад, пока мои плечи не упираются в холодный, шершавый камень стены. — Только не говори, что тебя возбуждает сама мысль, что он будет на это смотреть!

Рочестер снова смеётся, и в этом смехе слышится не просто насмешка, а что-то гнилое, разъедающее душу.

«А ты, что, действительно запала на этого придурка? — удивлённо поднимает он бровь. — На этого полуживотное, которое даже говорить-то толком не научился? Какие же у вас, мисс Берлингтон, низкие стандарты.»

— Лучше быть с тем, в ком есть хоть капля человечности, чем с садистом, которому нужно насиловать и убивать, чтобы почувствовать своё жалкое превосходство! — выплёвываю я, и каждое слово обжигает губы.

«Как мило. Как трогательно, — говорит он, и его голос становится ледяным. — Знаешь, что я сделаю? Я вырву твоё ещё трепещущее сердце и подам его ему на блюдечке. Пусть полюбуется на то, во что влюбился.»

И он бросается вперёд.

Я отскакиваю в сторону, инстинктивно, и врезаюсь спиной во что-то, что с отвратительным, сухим стуком рассыпается вокруг меня. Это ещё одна груда костей — рёбра, позвонки, длинные кости конечностей — они разлетаются по каменному полу, подпрыгивая и звеня. Я спотыкаюсь, колено ударяется обо что-то твёрдое и округлое. Это ещё один череп. Он откатывается в темноту, его пустые глазницы на мгновение задерживаются на мне, прежде чем исчезнуть.

«А, ты нашла Берту, — комментирует Рочестер, будто экскурсовод. — Она перестала быть весёлой после того, как окончательно сошла с ума. Пришлось прекратить её страдания.»

Ярость, горячая и слепая, вспыхивает у меня в груди, сжигая остатки страха. Всё, что Роланд рассказывал о своём брате, была чистейшей правдой. Рочестера не устраивало просто использовать женщин, заставлять их работать до изнеможения, — ему нужно было ломать их, дробить разум, наблюдать, как гаснет свет в глазах, прежде чем потушить и саму жизнь. Мои пальцы, скользя по полу, натыкаются на что-то длинное, тяжёлое, похожее на большую кость — возможно, бедренную. Я сжимаю её, чувствуя под пальцами шершавую, пористую поверхность. Я говорю себе, что это дубинка. Просто дубинка.

— Ты жалкий, ничтожный психопат, — говорю я сквозь стиснутые зубы, поднимая кость. — И я тебя, блядь, убью. Здесь и сейчас.

«Палки и кости могут сломать мне кости, мисс Берлингтон, — парирует он со скучающим видом. — Но слова никогда не обидят. А теперь, довольно болтать. Ползи к своему хозяину. На колени.»

— Иди к чёрту, — огрызаюсь я, отступая дальше вдоль стены.

Ухмыляясь, он медленно, демонстративно расстёгивает ширинку своих идеально сидящих брюк.

«Я сам тебя туда отправлю. На колени. Рот нараспашку. И не вздумай кусаться, а то останешься без зубов.»

Тошнота, острая и неконтролируемая, скручивает мой желудок в тугой узел. Я перевожу взгляд с его обнажающегося члена на тонкую полоску серого света сверху, от люка. И вдруг замечаю нечто — слабый, едва различимый луч падает не только прямо вниз, но и немного в сторону, высвечивая наполовину скрытые в тени каменные ступени. Они ведут не наверх, к люку, а куда-то вбок, в глубину подвала, к массивной, низкой двери, укрепленной железными полосами. В моей голове, отчаянной и работающей на пределе, рождается план. Глупый, самоубийственный, построенный на воздухе. Но это всё, что у меня есть.

— Почему бы тебе не прийти сюда и не заставить меня? — говорю я, собирая в кулак всю свою ненависть, всю непокорность, чтобы голос звучал вызовом, а не страхом. — Или ты только и можешь, что приказывать издалека? Боишься, что твоя жертва даст сдачи?

Он смеётся, тихо и раскатисто, но в его глазах мелькает что-то новое — раздражение. Оскорблённая гордыня.

«С удовольствием, дорогая. С огромным удовольствием.»

Поглаживая свой член одной рукой, он делает уверенный шаг вперёд, его другая рука тянется, чтобы схватить меня за волосы, притянуть к себе.

И в этот момент, прежде чем его пальцы впиваются в мои пряди, я взмахиваю тяжёлой костью, как бейсбольной битой, со всей силы, на которую способна.

Удар приходится ему в висок. Раздаётся глухой, кошмарный хруст — не кости, а самой бедренной кости, что ломается пополам в моих руках. Рочестер издаёт нечеловеческий, хриплый звук, больше похожий на рык, и отшатывается, пошатываясь. Мысленно извиняясь перед Бертой, чьи останки я осквернила, я вонзаю в него зазубренный, острый край сломанной кости, целясь в горло.

Кость входит в мягкие ткани с сопротивлением, и тёплая, липкая влага обжигает мои пальцы. Рочестер с ревом отшатывается назад, хватая себя за шею, из которой уже сочится тёмная, почти чёрная в этом свете жидкость.

«Ты жалкая, грязная сука! Я сдеру с тебя кожу живьём!»

Я не жду, чтобы проверить, насколько рана серьезна, смертельна ли она. Я разворачиваюсь и бегу через подвал, спотыкаясь о кости и хлам, к тем самым каменным ступеням и массивной двери. За спиной я слышу, как он, рыча и хрипя, как раненый зверь, пытается преследовать меня. Мои ноги находят ступени, я взлетаю по ним, и вот уже мои ладони упираются в холодное, тяжёлое дерево, укреплённое железом. Я наваливаюсь на него всем телом, проваливаюсь внутрь и с силой захлопываю её за собой, отрезая себя от того ада.

С этой стороны темнота ещё гуще, воздух ещё спёртее. Мои пальцы скользят по грубой поверхности двери, нащупывая массивный железный засов. Я с трудом сдвигаю его, чувствуя, как ржавчина скрипит под пальцами, и задвигаю на место как раз в тот момент, когда Рочестер с рёвом врезается в дверь снизу. Древесина содрогается от удара, но выдерживает.

«Открой эту чёртову дверь, тварь!» — кричит он, и его голос, хриплый от ярости и боли, пробивается сквозь толщу дерева. Дверь снова сотрясается от нового удара.

Я отступаю, прислоняясь спиной к чему-то твёрдому, пытаясь отдышаться, осмотреться. Дрожащий свет зажигалки выхватывает из мрака знакомые очертания — те же гниющие стены, ту же сломанную мебель, что были в хижине до того, как я провалилась. Окна здесь расположены высоко под потолком, их стёкла покрыты такой толстой коркой грязи и паутины, что через них не проникает ни луча света. С таким же успехом они могли бы быть заколочены досками.

Подожди. Мысль бьёт, как током. Рочестер дал мне этот чёртов ключ!

«Я заставлю тебя молить о смерти! Твоё унижение, твои мучения будут такими, что страдания Роланда покажутся ему детским пикником!» — его крик прорезает дверь, искажённый, но не менее ужасный.

Дверь снова хлопает, когда он наваливается на неё, и старые петли стонут под его весом и яростью.

Не думая, повинуясь лишь слепому инстинкту, я бросаюсь обратно к двери. Мои дрожащие пальцы нащупывают замочную скважину — старую, большую, ржавую. Я вставляю в неё ключ, тот самый, что он бросил мне в насмешку. Он входит туго. Я поворачиваю его, прилагая всю силу, и слышу скрип, щелчок. Замок поддаётся.

Я дёргаю ручку, и дверь со скрипом отворяется внутрь, врывая в спёртый воздух комнаты поток ночного воздуха, пахнущего сырой землёй, яблоками и свободой. Как только я собираюсь выскочить наружу, раствориться в этой спасительной темноте, с другой стороны двери раздаётся крик — не ярости уже, а чего-то другого, более примитивного.

«Выпусти меня!» — кричит он, и в его голосе отчаяние начинает пересиливать злость.

Нет. Я замираю на пороге. Нет, я не могу просто уйти. Бегство лишь продлит этот кошмар. Оставит его здесь, раненого, но живого. Он найдёт способ выбраться. Он найдёт Роланда. Он будет продолжать. Следующей жертвой может стать кто угодно. Адель. Какая-то другая невезучая женщина.

Есть только один способ убедиться, что он никогда больше не причинит вреда Роланду, мне или кому-либо ещё. Только один способ положить конец его тирании раз и навсегда.

Мне нужно заставить этого монстра замолчать. Навсегда.

Обернувшись, мой взгляд падает на угол комнаты. Там, среди хлама, стоит канистра — большая, ржавая, но целая. Я подбегаю к ней, поднимаю — она почти полная, тяжёлая. Я откручиваю крышку, и едкий, знакомый запах керосина ударяет мне в нос. Не раздумывая, я начинаю лить густую, маслянистую жидкость на прогнившие стены, на груду старой мебели, на пол. Я выливаю добрую половину на саму дверь, в щель под ней, и, подбежав к зияющему люку, выливаю остатки вниз, в ту самую яму, где лежат Селин и Берта и где, возможно, сейчас пытается подняться Рочестер.

Вернувшись к перевёрнутому столу, я в панике роюсь в обломках, в пыли, и мои пальцы натыкаются на маленькую картонную коробку. Спички. Дрожащими, окровавленными пальцами я достаю одну, чиркаю ею о грубую древесину стола. Спичка вспыхивает, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

«Я заставлю тебя валяться в собственной грязи, пока ты не забудешь, что когда-то был человеком! — доносится из-под пола его голос, но теперь в нём слышится не только ярость, но и… беспокойство. — Ты не умрёшь, как остальные! Твоя тюрьма будет здесь, и она будет держать тебя в моей власти до конца твоих дней!»

Я смотрю на маленькое пламя в своих пальцах, на эту крошечную, хрупкую точку тепла и света в море тьмы.

«Передавай привет брату Мэтью в аду, — шепчу я, и мои слова тонут в тишине комнаты. — Может, вы там поладите.»

И я роняю спичку.

Пламя, жадное и стремительное, охватывает пропитанный керосином пол и бежит по стенам, как живое существо, обдавая мою кожу волнами сухого, обжигающего жара. Я выбегаю в прохладную, свежую ночь, выдёргивая ключ из замка и с силой захлопывая дверь за собой. Я поворачиваю ключ, запирая её накрепко. Из-под двери тут же начинает валить едкий чёрный дым.

Внутри огонь распространяется с пугающей скоростью, пожирая десятилетия гниения, пыли и зла. Оранжевый свет начинает мерцать в грязных окнах, сперва слабо, потом всё ярче, превращая их в слепые, горящие глаза. Из щелей вокруг двери вырываются языки пламени.

Некоторые монстры, — думаю я, отступая и чувствуя жар на лице, — заслуживают только одного конца. Они заслуживают того, чтобы сгореть в огне, который сами и разожгли.

Но когда позади меня ревет всёпоглощающее пламя, пожирая хижину и, надеюсь, всё, что было внутри, одна мысль пронзает торжество и ужас этой мести, встаёт перед глазами, не давая вздохнуть:

Где, чёрт возьми, Роланд?