СОРОК

Эдвард Рочестер вернулся.

Другого объяснения нет и быть не может — логика холодна и неумолима, как лезвие ножа, что я сжимаю в дрожащей руке. Роланд исчез, растворился в зловещей тишине особняка, а на кухонном полу, слабо поблёскивая в полосе света, лежит та самая, чуждая темнота — кровь. Этот больной, изощрённый ублюдок, должно быть, вернулся раньше срока и забрал его, вырвав из этого хрупкого мира свечей и надежды, который мы только начали строить.

Я несусь по бесконечным коридорам особняка, сжимая в потной ладони рукоять кухонного ножа — холодная сталь кажется теперь единственной реальной, единственной надёжной вещью в этом катящемся в бездну кошмаре. Двигаясь как можно тише, прижимаясь спиной к холодным обоям, я прислушиваюсь к каждому шороху, к каждому скрипу старого паркета, пытаясь уловить звук шагов, голосов, хоть что-то, что могло бы выдать их местоположение в этой каменной гробнице. Столовая пуста и темна, её длинный стол напоминает катафалк. Пуст и кабинет Эдварда, где на меня до сих пор смотрит пустыми глазами чучело медведя. Все остальные двери на этом этаже заперты наглухо, их замки молчат, как немые стражи.

Мне нужно найти Рочестера, пока он не нашёл меня — эта мысль бьётся в висках в такт бешеному пульсу. Меня мутит от страха и ярости, когда я взлетаю по главной лестнице, перескакивая через две ступеньки за раз, и каждый вдох обжигает лёгкие, будто я вдыхаю не воздух, а раскалённый песок.

Я думала, у нас больше времени. Я надеялась, что Рочестер будет озабочен тем, чтобы замести следы после Бланш, что его поглотит необходимость скрывать своё последнее преступление. Мы должны были быть вдвоём против одного — это была наша хрупкая, но единственная надежда. Теперь же осталась только я — с этим жалким кухонным ножом в руках — против человека, который десятилетиями оттачивал своё мастерство в пытках и убийствах, человека, для которого чужая боль была лишь развлечением.

Двери на первом этаже, как я уже убедилась, заперты. Я крадусь ко второму этажу, замирая на каждой ступеньке, боясь вызвать предательский скрип, который разнесётся по всему дому. Коридор здесь уходит в абсолютную темноту, поглощая скупой лунный свет из окон. Рочестер мог находиться в любой из этих комнат, за любой из этих дверей, но, распахнув одну из них, я лишь громко объявлю о своём присутствии, поставлю себя под прицел.

Вместо этого я прижимаюсь ухом к холодному дереву первой двери — тишина. Полная, глухая, мёртвая. То же самое в соседней комнате: ни звуков борьбы, ни приглушённых стонов, ни шёпота. И тут, пока я стою, затаив дыхание, снаружи медленно рассеиваются облака, и поток серебристого лунного света проливается через окно в конце коридора, падая ровной полосой на стену. И я вижу его — панель, ведущую на чердак. Она приоткрыта. Не плотно закрыта, как должна быть, а чуть-чуть, на пару сантиметров, будто её торопливо захлопнули, но не до конца.

У меня кровь стынет в жилах, превращаясь в ледяную субстанцию. Должно быть, Рочестер затащил Роланда обратно в ту камеру пыток, в его старую клетку. Назад к кандалам и цепям, к тем тридцати годам ада, из которых он только-только начал выбираться. Обратно в ту самую тьму.

Я поднимаюсь по узкой, крутой лестнице, и моё сердце бьётся с такой силой, что я почти чувствую, как оно рвётся из груди, а во рту стоит густой, медный привкус страха. Роланд говорил, что его брат любил расставлять ловушки, что ему нравилось давать жертвам ложную надежду, лишь чтобы потом с наслаждением наблюдать, как она угасает. Он мог поджидать меня наверху, в темноте, с удавкой в руках, с холодной улыбкой на губах. Вся эта открытая дверь могла быть приманкой, а я, как глупая мышь, бегу прямо в капкан.

Все мои инстинкты, все те навыки выживания, что я оттачивала годами в секте, на улицах, в борделе, кричат мне одно: бежать. Хватай, что можешь, и убирайся к чёрту из этого проклятого места. Рочестер, наверняка, оставил машину где-нибудь на территории. Я могу найти её, завести и умчаться прочь, пока он будет занят с Роландом, пока он будет наслаждаться своей победой над братом.

Мои руки, сжимающие нож, дрожат так, что лезвие подрагивает, отбрасывая блики. Мои ноги, эти предательские ноги, отказываются идти дальше по лестнице, они хотят развернуться и умчаться вниз, в ночь, к свободе. Так же, как я поступила с братом Мэтью, когда подожгла его дом. Так же, как я поступила с Гилом, когда сбежала из того номера, оставив его с полицией. Каждый раз, когда моя жизнь превращалась в кромешный ад, я знала одно — выжить любой ценой. Всегда знала, как вывернуться, как исчезнуть.

Но Роланд там, наверху. Возможно, истекает кровью. Возможно, уже умирает. Возможно, уже мёртв, пока я стою здесь, в темноте, как последняя трусиха, прикидывая пути отступления. Он сшил мне платье, пока сам был в плену, вцепившись в эту ниточку света, что была я. Он приготовил мне изысканный ужин при свечах, поклонялся моему телу, как святыне, и наполнил мою пустую, израненную жизнь каким-то новым, пугающим смыслом. Я — единственное, что вдохновляло его на борьбу, на желание стать больше, чем просто жертвой, больше, чем тенью своего брата. Как, чёрт возьми, я могу бросить его сейчас? Как я могу повторить тот старый, подлый паттерн — спасать свою шкуру, пока другой горит?

«К чёрту всё, — рычу я себе под нос, и голос звучит хрипло, чужим. — К чёрту инстинкты. К чёрту выживание.»

Я наконец сдвигаюсь с места, заставляя ноги подчиниться. Я не могу оставить единственного мужчину, которому было не всё равно, который видел во мне не вещь и не инструмент, в лапах того психопата. Не могу.

Держа нож перед собой, как щит и как копьё, я поднимаюсь на последние ступеньки и замираю у входа на чердак. Свободной рукой я хватаюсь за холодный дверной косяк, чтобы не упасть, не выдать себя дрожью.

Лунный свет, скупой и холодный, льётся через слуховое окно, выхватывая из тьмы знакомые, кошмарные детали. Справа, в кресле-качалке, до сих пор сидит скелет миссис Фэйрфакс, её чёрное платье покрыто пылью, а седые пряди волос отражают тусклый свет. Слева, под зловещим арсеналом пыточных инструментов, стоит пустая, узкая кровать с железными кандалами на раме — та самая, где он провёл столько лет.

Но Роланда там нет. И Эдварда Рочестера тоже.

Куда, чёрт возьми, они могли деться?

В голове проносятся обрывки мыслей, варианты, каждый страшнее предыдущего. В подвал того самого коттеджа, куда Рочестер сбрасывал тела своих жертв? На обрывистые скалы у моря, чтобы сбросить его вниз, как он, возможно, поступил с другими? В какую-то другую, ещё не известную мне камеру пыток где-то на просторах этого бесконечного поместья? Роланд может быть где угодно в этом богом забытом лабиринте, а я трачу драгоценное время, обыскивая пустые комнаты.

Я бегу обратно на кухню, движимая отчаянной, слепой надеждой найти ещё какие-то улики, что-то, что я упустила. Может быть, след крови, ведущий в другую сторону. Может, обронённую вещь, записку, намёк. Но пока я в панике осматриваю опрокинутые стулья и разбросанную посуду, моё внимание через грязное окно привлекает движение на лужайке — тёмная, неясная фигура проскальзывает между стволами яблонь, быстро продвигаясь вглубь сада.

У меня внутри всё сжимается в ледяной ком. Это Роланд, пытающийся сбежать и отвлечь внимание? Или это Рочестер, тащащий его безжизненное тело к месту последнего упокоения?

В любом случае, мне нужно туда. Сейчас.

Сжимая нож так, что костяшки пальцев белеют, я выскальзываю через заднюю дверь во внутренний дворик. Прохладный ночной воздух бьёт мне в лицо, пахнущий сыростью, землёй и чем-то ещё — страхом, что висит над этим местом, как туман. Я пересекаю лужайку быстрыми, бесшумными шагами, стараясь ступать по траве, а не по хрустящему гравию. Впереди, как чёрная дыра, виднеется фруктовый сад — тёмный, густой, полный тысяч мест, где можно спрятать тело.

Или устроить засаду.

Я вхожу под сень деревьев, не обращая внимания на ветки, которые цепляются за моё красивое синее платье, рвут ткань. Мои ноги почти не издают звуков на мягкой, усыпанной палой листвой земле, но сердце колотится с такой силой, что его стук, кажется, может разбудить мёртвых.

Впереди, сквозь шелест листьев, раздаются шаги — тяжёлые, быстрые, не пытающиеся скрыть себя. Я замираю, затаив дыхание, пытаясь расслышать сквозь собственное судорожное дыхание. Я пробираюсь дальше, между яблонями, через кусты смородины, прислушиваясь к хрусту ломающихся под чужими ногами веток, и вдруг звуки прекращаются.

Тишина.

И из-за толстого ствола старой яблони выходит крупная, чёткая фигура.

Он чисто выбрит, его лицо гладкое и холодное, как мрамор. Одет в безупречный чёрный костюм, который сидит на нём, как вторая кожа. И на его губах играет та самая, леденящая душу улыбка — вежливая, учтивая и абсолютно пустая.

У меня сердце проваливается куда-то в пятки, оставляя в груди ледяную пустоту.

Эдвард Рочестер.

«Мисс Берлингтон. Вы всё ещё здесь, — произносит он мягким, бархатным голосом, в котором слышится лёгкое удивление и… удовольствие. — Какой приятный сюрприз.»

— Вы… вы дали мне неделю на то, чтобы уехать, — выдавливаю я, отступая на шаг, и мой голос звучит хрипло, чужим.

— И вы предпочли провести это время… с домашним питомцем, — заключает он, и его слова падают, как капли яда. Он делает шаг вперёд, двигаясь с грациозной, хищной плавностью пантеры, вышедшей на охоту.

Я отступаю, пока спиной не упираюсь в шершавый ствол дерева. Кора впивается в плечи сквозь тонкую ткань платья. Взгляд его тёмных, бездонных глаз медленно скользит вниз, останавливаясь на моём горле, и когда его губы изгибаются в садистской, знающей улыбке, моё дыхание замедляется, сжимается в горле.

Я в ловушке. Совершенная, абсолютная.

«Интересные отметины у вас на шее, — замечает он почти небрежно. — Не хотите объяснить?»

Свободной рукой я инстинктивно прикрываю синяки — те самые, что оставили пальцы Роланда во время его безумия. Другой рукой я крепче сжимаю рукоять ножа, чувствуя, как пот скользит по пальцам.

— Я не понимаю, о чём вы, — лгу я, и голос мой звучит неестественно высоко.

Рочестер запрокидывает голову и смеётся — это низкий, жестокий, откровенно злобный звук, от которого у меня сводит зубы и по спине бегут мурашки.

«О, это бесценно! — восклицает он, вытирая несуществующую слезу с уголка глаза. — Неужели мой простодушный братец наконец-то… переспал? Добился своего?»

Я ощетиниваюсь, и ярость, горячая и слепая, на мгновение перебивает страх. Он говорит о Роланде так, словно тот неполноценный, умственно отсталый ребёнок. Как будто то, что было между нами — эта странная смесь боли, нежности и животной страсти — было лишь сексом из жалости, утешением для убогого.

— Что вы имеете в виду? — огрызаюсь я, и в голосе моём слышится вызов.

Он скалит ровные, белые зубы в подобии улыбки, но в его глазах нет ни капли веселья.

«Роланд был сегодня необычайно… энергичным. Он сопротивлялся мне так яростно, будто защищал что-то невероятно ценное. Будто у него появилась причина бороться.»

У меня перехватывает дыхание, и глаза мгновенно наполняются предательскими, жгучими слезами. У этого монстра мой Роланд. Прежде чем я успеваю остановиться, слова вырываются наружу:

— Где он? Что вы с ним сделали?

«Вы скоро воссоединитесь, — обещает он сладким, ядовитым тоном. — Я позабочусь об этом.»

И прежде чем я успеваю среагировать, он делает стремительный выпад, его рука, быстрая как молния, хватает меня за горло железной хваткой и с силой прижимает спиной к стволу дерева. Боль, острая и яркая, пронзает основание черепа, и перед глазами на мгновение всё белеет. Я стискиваю зубы, заставляя себя сопротивляться, и моя рука с ножом взлетает вверх, нанося удар. Но он быстрее. Его свободная ладонь обхватывает моё запястье, и его пальцы, невероятно сильные, выкручивают его, сбивая лезвие с курса, заставляя боль выстрелить по всей руке.

«Вы флиртуете со мной, мисс Берлингтон? — шипит он мне прямо в лицо, и его дыхание пахнет дорогим вином и мятой. — Плохие девочки, которые играют с чужими игрушками без моего разрешения, должны быть… наказаны.»

Он сжимает мои пальцы с такой силой, что кости хрустят, и нож выпадает из онемевшей ладони, падая на мягкую землю с глухим, бесполезным стуком. Я кричу — крик боли, унижения и ярости, — когда он тащит меня за собой через сад, к тому самому тёмному силуэту коттеджа, что стоит на краю владений.

— Отпусти меня, психопат! Сумасшедший ублюдок!

«Я знаю, что вы делали в моём кабинете, — говорит он спокойно, не обращая внимания на мои попытки вырваться. — Вы правда думали, что я не замечу… вонь от вашего маленького свидания? Запах пота, секса и предательства? Вы думали, я оставлю такое оскорбление безнаказанным?»

Мы подходим к коттеджу, его окна зияют в темноте, как слепые, мёртвые глаза. С низким рыком он выбивает дверь плечом и грубо заталкивает меня внутрь. Я спотыкаюсь в кромешной тьме, вытягивая руки вперёд, чтобы не упасть, и врезаюсь во что-то твёрдое — в старый деревянный стол. Фонарь, который я заметила здесь несколько дней назад, с грохотом падает на бок, и масло из него разливается по доскам, распространяя едкий запах керосина.

Рочестер захлопывает дверь за нами, погружая комнату в почти полный мрак. Только скупой лунный свет пробивается сквозь грязные, запылённые стёкла, освещая его чудовищный, искажённый силуэт. Я слышу щелчок замка — он запер его на ключ. Затем он поворачивается ко мне, и в полутьме я вижу, как его губы снова растягиваются в том же леденящем оскале.

Ужас, холодный и липкий, сжимает моё сердце, сдавливая лёгкие. Он ходит по могилам всех тех женщин, что были до меня, которых он заманил в этот проклятый дом, измучил и убил. Добавил ли он теперь и Роланда в свой бесконечный список жертв?

Он медленно делает шаг вперёд, его дорогие туфли скрипят по прогнившим половицам. Я отступаю, пока спиной не упираюсь в стену, используя стол как жалкую преграду между нами.

«Скажите мне кое-что, мисс Берлингтон, — его голос звучит задумчиво, почти по-дружески. — Каково это — трахать животное? Каково получать удовольствие от мужчины, который десятилетиями корчился в собственной грязи, питаясь объедками с моего стола?»

В моей груди вспыхивает ярость — обжигающая, всепоглощающая, белая от накала. Она сжигает остатки страха, превращая его в чистое, неконтролируемое бешенство. Моя рука, двигаясь сама по себе, хватает со стола первое, что попадается под пальцы — предмет холодный, тяжёлый и круглый, похожий на снежный шар. Я не смею опустить взгляд, чтобы проверить.

«Я думал, даже у вас, мисс Берлингтон, вкус должен быть более утончённым, — продолжает он, и в его тоне слышится насмешливое веселье. — Или мой… отказ толкнул вас в объятия моего слюнявого, полусумасшедшего брата? Просто из мести?»

«Роланд в тысячу раз лучше мужчина, чем вы когда-либо сможете стать! — выкрикиваю я, и слова вылетают, будто вырванные клещами. — У него есть сердце! У него есть душа, чего вам никогда не понять!»

Его глаза вспыхивают в темноте чем-то первобытным, нечеловеческим, будто на миг спала та маска цивилизованности.

«Тот скулящий, полоумный бродяга, которого я держал в живых лишь от скуки? — переспрашивает он, и каждый звук наполнен ледяным презрением. — Та жалкая тень, что боялась собственной тени?»

«По крайней мере, он не психопат, убивающий невинных детей! — кричу я, теряя последние остатки осторожности. — Не монстр, который насилует и убивает женщин, потому что сам внутри — пустое место!»

Маска Рочестера спадает окончательно. Его лицо, такое прекрасное и такое мёртвое, искажается гримасой чистого, немого презрения. Он смотрит на меня через всю хибару так, словно я не человек, а что-то отвратительное, что прилипло к его подошве.

«Осторожнее, мисс Берлингтон, — говорит он тихо, но в этой тишине слышится смертельная угроза. — Вы не в том положении, чтобы бросаться такими… тяжёлыми обвинениями.»

Но мне уже всё равно. Этот садистский ублюдок что-то сделал с Роландом, и сейчас я не позволю страху парализовать меня. Не сейчас, когда единственный мужчина, который относился ко мне как к чему-то драгоценному, а не как к вещи, заперт бог знает где и, возможно, страдает из-за меня.

Рочестер пересекает комнату за два длинных шага и останавливается так близко, что я чувствую запах его дорогого, цветочного одеколона, смешанный с чем-то более тёмным, металлическим — потом, адреналином. Я прижимаюсь к стене, всем телом желая провалиться сквозь эти гнилые доски, исчезнуть.

«Вы правда думаете, что это хнычущее, сломленное ничтожество может удовлетворить женщину? — шепчет он, и его губы почти касаются моего уха. — Он едва мог смотреть мне в глаза, не описавшись от страха. Он тварь, мисс Берлингтон. И вы позволили этой твари прикасаться к вам.»

И в этот момент что-то внутри меня ломается. Окончательно и бесповоротно. Я делаю резкий, неожиданный выпад вперёд и со всей силы бью тяжёлым стеклянным шаром ему между ног.

Он издаёт сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческий крик, и сгибается пополам.

«Ах ты, гребаная, нищая сука!» — вырывается у него сквозь стиснутые зубы.

Я не останавливаюсь. Пока он согнут, я размахиваюсь и обрушиваю шар на его незащищённую голову. Он инстинктивно поднимает руки, пытаясь защититься, и это движение, это съёживание, до боли напоминает мне брата Мэтью — того самого, что съёжился точно так же, когда я ударила его кочергой по черепу. Насилие — единственный язык, который понимают такие, как они. Единственный аргумент, до которого они снисходят.

В этот самый миг, чувствуя, как холодное стекло врезается в его плоть, я перестаю быть жертвой. Я становлюсь тем, кем была в ту ночь в горящем доме. Становлюсь убийцей. И в этом есть странное, ужасающее освобождение.

Но Рочестер — не брат Мэтью. Он не падает с первого удара. Он пошатывается, отступает на шаг, глаза его затуманены болью и шоком. Я снова замахиваюсь, бью сильнее, целясь в висок, и он стонет, кровь начинает сочиться из раны. От третьего удара стекло трескается, и вода, находившаяся внутри, выливается ему на голову, смешиваясь с кровью. От четвёртого — шар разбивается окончательно, оставляя в моих руках лишь острые, опасные осколки и пустоту. Я швыряю их в него и бросаюсь к двери.

Ручка поворачивается, но дверь не поддаётся. Заперта. Заблокирована.

Чёрт.

Чёрт.

ЧЁРТ!

«Ты заплатишь за это, никчёмная, грязная шлюха, — доносится до меня хриплый, полный нечеловеческой ярости голос из темноты. — Заплатишь каждой каплей крови, каждой слезой, каждым криком.»

Я оборачиваюсь, сердце колотится где-то в горле. Рочестер выпрямляется. Кровь стекает по его лицу, по безупречному костюму, но в его глазах нет боли — только чистая, неразбавленная ярость, та самая, что двигала им все эти годы. Ужас, острый и леденящий, проникает мне под рёбра, сжимая сердце в ледяном кулаке. Мои колени подкашиваются, и я сползаю по двери вниз, натыкаясь спиной на что-то острое — на торчащий обломок доски.

«Когда я закончу с тобой, ты будешь молить о смерти, — обещает он, медленно приближаясь, и в его руке что-то блестит — длинный, чёрный кожаный ремень с массивной пряжкой. — Будешь умолять меня положить конец твоим мучениям.»

И в этот момент я вижу его — не просто Эдварда Рочестера, а всех их. Всех контролирующих, жестоких ублюдков, что пытались надеть на меня ошейник, приручить, сломать. Как отца, который использовал Священное Писание, чтобы держать меня в узде страха. Как брата Мэтью, который подчинил меня с помощью изнасилований, кулаков и угроз выгнать босой и беременной. Как Гила, который дал мне в руки орудие убийства и сделал соучастницей, чтобы привязать к себе навеки.

К чёрту их всех. К чёрту этот порочный круг страха и подчинения. Я лучше умру здесь, сейчас, сражаясь, чем стану ещё одним его заключённым, ещё одной игрушкой в его коллекции.

Я выпрямляюсь, отталкиваясь от двери. Моё сердце бешено колотится, но в груди теперь не холод, а жар — жар ярости и отчаяния. Пальцы нащупывают торчащую доску, сжимают её, ощущая шершавость дерева, его вес.

Рочестер с низким, животным рёвом бросается на меня, ремень свистит в воздухе. Я делаю шаг навстречу, а не назад, и со всей силы обрушиваю доску на его череп.

Раздаётся тошнотворный, влажный треск, от которого у меня сводит желудок. Он дёргается, его глаза на мгновение расширяются от непонимания, затем закатываются. Звук прекрасен в своей окончательности. Влажный и завершающий.

Он падает на колени, кровь струится по виску, по щеке, капает на грязный пол. Я поднимаю доску снова, готовясь к следующему удару, ожидая, что он поднимется, что это ещё одна его игра. Но его взгляд затуманивается, становится отсутствующим, и он тянется к ране на голове дрожащими пальцами, словно не может поверить в то, что это происходит с ним.

Я ударяю снова. Не думая. Действуя. Ради Роланда, где бы он ни был. Ради маленькой Адель, оставшейся без матери. Ради настоящей миссис Фэйрфакс, замученной в этом доме. Ради Бланш, утопленной в чёрном пруду. Ради каждой женщины, чья жизнь оборвалась от его рук.

Рочестер падает лицом вниз на заплесневелые доски и затихает, его тело обмякает.

Я бросаю окровавленную доску и снова бросаюсь к двери, дёргаю за ручку. Её заклинило. Конечно, заклинило. Я видел, как этот ублюдок запер её и положил ключ в карман. Тяжело дыша, обливаясь потом, я оборачиваюсь. Рочестер всё ещё лежит на полу, лицом вниз, неподвижно.

Моё сердце колотится о рёбра, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Он лежит неподвижно, как сбитый на дороге олень. Сейчас самое время обыскать его, найти ключ. Но что, если это ловушка? Что, если он притворяется, ждёт, когда я подойду ближе?

Но выбора у меня нет. Если только я не хочу пытаться вылезти через разбитое окно, порезавшись об осколки. Я делаю шаг вперёд, ноги дрожат, подкашиваются. Пульс бьётся в висках с такой силой, что заглушает все остальные звуки.

Под ногами скрипят половицы. Каждый шаг к его распростёртому телу кажется шагом в пропасть, к собственной могиле. Но я заставляю себя двигаться. И когда я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, его рука вдруг выстреливает из темноты, быстрая, как кобра.

Паника, острая и удушающая, сжимает мою грудь, перехватывая дыхание. С диким криком я отшатываюсь назад, теряю равновесие и падаю на задницу. Боль пронзает копчик, заставляя меня шипеть сквозь зубы. И в этот момент чья-то рука, железная и неумолимая, обхватывает мою лодыжку, сжимая её, как стальные кандалы.

Он тащит меня к себе по полу. У меня сводит желудок от ужаса. Я бью его свободной ногой, отчаянно, слепо, и мой каблук с приятным, кошмарным хрустом врезается ему в лицо.

«Ах ты, гребаная, дрянная сука!» — рычит он, ослабляя хватку и хватаясь за нос, из которого хлещет кровь.

Я отползаю от него на четвереньках, к столу, к любому укрытию. Моё красивое синее платье рвётся, цепляясь за щепки и гвозди, пока я ползу, движимая чистейшим, животным отчаянием. Острые осколки стекла и щепки впиваются в мои ладони и колени, но я почти не чувствую боли — только необходимость двигаться, отползти, выжить.

Как только я добираюсь до укрытия за опрокинутым столом, раздаётся металлический звон. Я выглядываю.

«Я задушу тебя этим ремнём, — говорит он, поднимая тот самый чёрный кожаный ремень. Его голос хриплый, полный обещания мук. — Буду смотреть, как ты борешься за воздух, как синеют твои губы. Буду держать тебя на самой грани, снова и снова. Заставлю молить о смерти, как о милости.»

Он поднимает ремень и хлещет им по воздуху, как кнутом, с свистом рассекая пространство. Я отступаю дальше, за стол, и моя спина упирается в холодную, сырую стену. Моя рука скользит по ней, ища хоть что-то, хоть какую-то опору, и натыкается на что-то металлическое, холодное и рыхлое от ржавчины — на кольцо, вделанное в доску.

И в этот момент Рочестер делает новый выпад, его тень нависает надо мной, ремень занесён для удара. Я в отчаянии дёргаю за кольцо, не думая, просто пытаясь оттолкнуться от чего угодно.

И пол уходит у меня из-под ног.

Доска, на которой я стояла, с грохотом проваливается вниз, открывая чёрный, зияющий провал. Я падаю назад в темноту, и мой беззвучный крик растворяется в гулком, холодном пространстве под полом.