ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

Губы Роланда замирают под моими. Полная неподвижность, будто я прикоснулась к статуе, к чему-то, что забыло, как быть живым. Как будто он забыл, как дышать. Как двигаться. Как быть человеком, а не затравленным зверем в клетке, застывшим в ожидании следующего удара.

Затем что-то внутри него ломается — не с треском, а с тихим, внутренним обвалом.

Он прижимает меня к своей груди так сильно, что все эти шрамы, все эти выпуклые, белые и розовые следы пыток впиваются в мою кожу сквозь тонкую ткань моего платья и его разорванной рубашки. Его губы приходят в движение — неуверенные, голодные, отчаянные. Он целует меня, словно тонет, а мой рот — последний глоток воздуха на глубине. Поцелуй неистовый. Ненасытный. Полный такой первобытной нужды, что от неё у меня кружится голова.

Он отрывается, и его чёрные глаза — широко раскрытые, ошеломлённые, дикие — смотрят на меня, будто он не до конца верит, что я реальна. Не то что выбрала его.

— Аннализа… — моё имя на его губах звучит хрипло, как молитва, произнесённая впервые вслух. — Тысячу раз… в темноте… но оно никогда не звучало… так.

Я обхватываю его бородатое лицо ладонями, чувствуя под кожей жёсткую щетину, кости черепа, напряжение в его челюсти.

— Я здесь, — говорю я, и мои слова — не обещание, а просто факт.

Он выдыхает прерывисто, сдавленно.

— Я хотел этого… с той ночи, когда ты смотрела на меня с балкона. Каждую ночь я молился, чтобы ты увидела. Чтобы ты выбрала меня. А не его.

Эти слова врезаются в меня глубже любого лезвия. Какой же я была идиоткой, когда хоть на миг допустила, что Эдвард Рочестер может быть для меня вариантом. Что в его холодной, расчётливой жестокости может быть спасение.

— Теперь я выбираю тебя, — говорю я, и вкладываю в каждое слово весь вес этого решения.

Его рот находит мою шею. Губы обводят точку, где под кожей отчаянно стучит пульс. Язык высовывается, пробуя кожу на вкус — осторожно, почти благоговейно. Я со стоном выгибаюсь, прижимаясь к его широкой, твёрдой груди.

— Ты пахнешь… спасением, — хрипит он мне в горло, и его голос полон изумления.

Его борода, грубая и колючая, царапает нежную кожу, и это трение, странное и чуждое, заставляет мои соски болезненно напрячься под тканью платья, а внизу живота загорается знакомый, предательский жар. Каждая клетка моего тела, вопреки разуму, вопреки страху, жаждет большего.

— Прикоснись ко мне, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло от желания.

Его пальцы, огромные и дрожащие, находят вырез моего платья. Первая пуговица расстёгивается с тихим щелчком. Потом вторая. Прохладный воздух кабинета касается обнажённой кожи, когда ткань расходится, обнажая ложбинку между грудей. Роланд целует каждый освобождённый сантиметр — медленно, тщательно, как будто совершает ритуал. Его губы шершавые, но прикосновение нежное, почти боязливое. От него по коже бегут мурашки, зажигая нервные окончания.

— Я мечтал о тебе… в цепях. В тени. А теперь ты здесь. На свету. В моих руках, — бормочет он, расстёгивая ещё пуговицы, и его голос срывается.

Его дыхание становится тяжелее, губы — увереннее, настойчивее, когда моё платье наконец распахивается полностью. Он стягивает его с моих плеч, и ткань, шелестя, падает к моим ногам, образуя тёмный круг на персидском ковре.

Я стою перед ним. Только в кружевном бюстгальтере и простых хлопковых трусиках. Воздух холоден на коже, но от его взгляда мне жарко. Его руки замирают в сантиметре от моей кожи, не решаясь прикоснуться, будто я из хрусталя, который вот-вот разобьётся.

— Ты… прекраснее всего, что я мог вообразить, — выдавливает он, и в его голосе — немое благоговение, смешанное с невероятным, обжигающим голодом.

По щекам разливается жар. Никто, никто никогда не смотрел на меня так. С таким неприкрытым, безудержным желанием и в то же время — с таким поклонением. Его взгляд сжигает дотла все оскорбления, все унижения, все случаи, когда мужчины заставляли меня чувствовать себя грязной, использованной, ничтожной.

— Но ты же уже знаешь, как я выгляжу, — говорю я, и в голосе слышится лёгкая, нервная усмешка.

Он качает головой, и движение резкое, почти болезненное.

— Только не так. Только не… когда ты отдаёшься. Добровольно.

Его палец, шершавый и тёплый, проводит по изгибу моей талии, скользит вверх, пока большие пальцы не касаются нижней кривой моей груди, прямо под тканью бюстгальтера. Я вздрагиваю, и всё внутри сжимается от предвкушения.

— Я думал об этом. Каждую ночь, — его голос становится низким, хриплым шёпотом прямо у моего уха. — О том, чтобы обладать тобой. Попробовать на вкус. Сделать своей.

Его руки скользят выше, сжимают мою грудь через кружево. Пальцы находят соски, уже твёрдые и чувствительные, и сжимают их. Я стону, когда волна удовольствия прокатывается по телу.

— Пожалуйста, Аннализа. Позволь мне поклоняться. Дай этому… жалкому ублюдку почувствовать вкус рая.

Мои пальцы, дрожащие от желания и чего-то ещё, более глубокого, тянутся назад, к застёжке бюстгальтера. Металлическая застёжка поддаётся с тихим щелчком. Бретели соскальзывают с плеч, и кружевная ткань падает, открывая грудь.

У него перехватывает дыхание. Резкий, прерывистый звук.

Мои соски, тёмно-розовые и напряжённые от возбуждения, застывают на прохладном воздухе. Я инстинктивно выгибаю спину, подставляя их ему.

Он впивается в меня взглядом, его чёрные глаза пожирают каждую деталь, будто запоминая навеки.

— Чёрт… — вырывается у него хриплый стон. — Даже красивее, чем в темноте.

Он обхватывает одну грудь, приподнимает её, взвешивая на ладони, как что-то бесценное. Его большой палец медленно, почти мучительно медленно, описывает круги вокруг ареолы, вокруг твёрдого, жаждущего соска. Я задыхаюсь, когда ощущения становятся почти невыносимыми. Мои пальцы впиваются в его волосы, спутанные и грязные, притягивая его ближе.

Когда его рот наконец находит сосок, он не просто берёт его. Он проводит по нему плоским, тёплым языком — медленно, влажно. Потом обхватывает губами и начинает сосать. Сначала осторожно, потом сильнее. Его зубы слегка задевают нежную плоть, и от этого острого, сладкого укуса я вскрикиваю, впиваясь пальцами ему в скальп.

— Боже, да… именно так…

Он переходит к другой груди, уделяя ей такое же тщательное, почти мучительное внимание. Моя киска пульсирует в такт движениям его языка, и тонкая ткань трусиков уже мокрая, прилипла к коже. Мне нужно, чтобы он был внутри. Сейчас же. Но я также отчаянно не хочу, чтобы это закончилось. Хочу, чтобы это поклонение, эта странная, священная связь длилась вечно.

— Роланд… — его имя срывается с моих губ стоном.

Он отрывается от моего соска с мокрым звуком, будто ему физически больно прекращать.

— Скажи мне… что тебе нужно, Аннализа, — его голос хриплый от желания и чего-то ещё — страха? благоговения? — Мне нужно это услышать.

— Тебя. Всего тебя.

В его гладах вспыхивает что-то дикое, первобытное. Он выпрямляется, опуская руки. Я облизываю пересохшие губы, не сводя глаз с массивной выпуклости, выпирающей под его брюками. Мои руки, будто сами по себе, просовываются под его разорванную рубашку, сдирают её с широких плеч и мускулистых бицепсов, сбрасывают на пол.

Мой взгляд скользит по его торсу. По точеной, покрытой шрамами груди. По плоскому, рельефному животу. И ниже — к тому, что теперь явственно выпирает под тканью брюк. Он огромен. Толстый, с выступающими венами, с головкой, отчётливо проступающей под материей и уже блестящей от влаги.

— Блядь, — выдыхаю я, и в этом слове — не страх, а чистое, животное восхищение.

Роланд снова целует меня в губы, на этот раз глубоко, властно, его язык проникает в мой рот, заявляя права. Его руки опускаются к моей заднице, сжимают её, и он легко, почти без усилий, поднимает меня и сажает на край массивного стола из красного дерева. На тот самый стол, где его брат вёл хладнокровные записи о моей будущей смерти.

Теперь он наш.

— Я хочу взять тебя здесь, — говорит он мне прямо в губы, и его дыхание горячее, прерывистое. — На его столе. На его троне.

Я понимаю символизм. Полное завоевание. Возвращение власти тому, у кого её отняли. Осквернение святыни палача.

— Тогда трахни меня, — говорю я, и мой голос звучит низко, влажно, без тени сомнения.

Его пальцы зацепляются за пояс моих трусиков. Он стягивает их вниз, снимает с моих ног и, не глядя, подносит пропитанную влагой ткань к носу. Глубоко, почти животно, вдыхает.

— Чёрт… я мог бы жить одним твоим запахом. Ты даже не представляешь… какую власть ты имеешь надо мной.

Он засовывает моё нижнее бельё в задний карман своих брюк, как трофей. Потом его пальцы возвращаются ко мне, проводят по моим складкам, ищу и находят влажный, пульсирующий вход.

— Ты вся мокрая. Твоё тело умоляет так же сильно, как и моё.

— Только для тебя, — шепчу я, и это правда. В этот момент, в этой комнате, для этого человека — это правда.

Роланд устраивается между моих широко разведённых бёдер. Головка его члена, огромная и горячая, упирается в моё лоно. Мы оба замираем, дыхание сплетается в неровном, прерывистом ритме. Наши сердца, кажется, бьются в унисон — бешено, отчаянно.

— Я ждал этого момента… целую вечность, — говорит он, и его голос хриплый от сдерживаемых эмоций. — Ждал, когда кто-то… примет меня. В своё сердце. В своё прекрасное тело. Ждал, когда кто-то даст мне смелость дать отпор. Заставит захотеть… жить.

У меня сжимается сердце. То, как он смотрит на меня — будто я всё, о чём он когда-либо мечтал, всё, в чём он когда-либо нуждался, — касается той части меня, до которой не дотрагивался ни один мужчина. Всю свою жизнь я была полезна. Полезна для секса. Для уборки. Для того, чтобы брать вину. Но для Роланда я — не инструмент. Я — причина. Смысл.

Эта мысль поражает меня, как откровение. Я больше не служанка, не шлюха, не обуза. Я — чьё-то спасение. Чей-то свет в кромешной тьме. Это одновременно пугает и опьяняет. Что, если я не справлюсь? Что, если я недостаточно сильна, чтобы нести этот груз?

Но отчаянная, абсолютная надежда в его гладах заставляет меня попытаться. Заставляет захотеть быть той, кем он меня видит.

— Позволь мне быть для тебя всем, — шепчу я, и в этих словах — обещание, которое, может быть, я и не смогу сдержать, но которое даю сейчас, всем сердцем.

Он прижимается ко мне дрожащими руками, его дыхание прерывается у меня на шее. В каждом его движении, в каждом прикосновении сквозит нервозность, боязнь, что я могу исчезнуть, что это мираж.

— Я не хочу… причинить тебе боль, — выдыхает он, и в его голосе — щемящая, детская уязвимость.

Моё сердце разрывается от этой нежности. После всего, что с ним сделали, после всей жестокости, которую он перенёс, его первой мыслью остаётся мой комфорт. Я протягиваю руку, обхватываю его лицо, погружаю пальцы в густую, колючую бороду.

— Ты не причинишь, — говорю я, и мой голос срывается от желания. — Я не сломаюсь.

Когда он пристраивается, направляя свой член к моему входу, в его движениях нет грубой силы, а есть почтительное, осторожное благоговение. Он медленно, очень медленно входит в меня.

Он больше, чем я ожидала. Моё тело, непривычное к такому, сопротивляется на мгновение, растягивается, принимая его. Но в его толчках нет спешки, нет эгоистичного стремления взять своё. Только терпеливое, почти научное исследование, будто он запоминает каждое мгновение, каждую складочку, каждую вибрацию.

— О, Боже… — стонет он, и всё его тело содрогается. — Ты такая… тугая. Совершенная. Моя Аннализа.

Он произносит моё имя как молитву, как нечто священное, достойное поклонения. Я просовываю руки ему под мышки, обнимаю за плечи, чувствую под ладонями выпуклые шрамы. Каждый шрам — история. История выживания. Ада, через который он прошёл.

Он отстраняется, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Его взгляд полон такого чистого, незащищённого страха, что мне снова хочется плакать.

— Я… я всё делаю правильно? — его вопрос — шёпот ребёнка, просящего подтверждения.

Его уязвимость добивает меня окончательно. Я притягиваю его к себе для поцелуя. Наш поцелуй теперь на вкус — соль, пот и что-то неуловимое, похожее на искупление.

— Не останавливайся, — шепчу я ему в губы. — Я не хрупкая. Я хочу всего. Всего тебя.

Он погружается глубже, медленно, неумолимо, пока не оказывается внутри полностью. Ощущение заполненности, связи настолько интенсивно, что мои внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг его толщины. Он прижимается лбом к моему, и его стон — это звук чистой, беспримесной агонии блаженства.

— Ты… божественна на ощупь. Как будто… создана для меня.

Возможно, так оно и есть. Возможно, весь этот ад, через который я прошла, все побеги, все смерти — всё это вело меня сюда. К этому человеку. Чьи страдания делают мои похожими на царапину. Я впиваюсь пальцами в его мускулистую спину, обхватываю его бёдра ногами и начинаю двигаться ему навстречу.

— Я мог бы оставаться в тебе… тысячу лет, — бормочет он, и его слова горячие и влажные у меня на коже. — И этого было бы мало. Ты — моё солнце. Моя луна. Моё спасение. Звезда, что ведёт меня из вечной тьмы.

Моя киска в ответ пульсирует, сжимая его.

— О, Роланд…

— Чёрт… если ты будешь так сжиматься… я кончу. Ты этого хочешь? Чтобы я кончил?

— Двигайся… пожалуйста…

Он отстраняется почти полностью, растягивая меня, и его набухшая головка скользит по каждому чувствительному нервному окончанию. А затем он снова входит. Резче. Глубже. Я вскрикиваю, и мои ногти впиваются ему в спину. Он устанавливает ритм — длинные, размеренные, мощные толчки, которые заставляют стол скрипеть под нашим весом, а меня — терять рассудок.

— Я люблю тебя, Аннализа, — хрипит он, и его слова пропитаны такой искренней, сырой болью, что у меня сжимается горло. — До мозга костей.

Я отворачиваюсь, не в силах выдержать этот взгляд. «Любовь» — слово, которое я не могу слышать без содрогания. Слишком часто его использовали как оружие, как приманку, как ложь. Я сглатываю ком в горле, не веря ему, но в глубине души отчаянно желая верить. Я цепляюсь за его плечи, стонаю, уткнувшись лицом в его потную, пахнущую пылью и болью кожу.

Одна из его рук отпускает мою талию, находит мою щёку, заставляя меня снова встретиться с его горящим, почти безумным взглядом.

— Когда я спасу тебя… ты скажешь мне то же самое, — бормочет он, и в его голосе не требование, а мольба.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Я скажу.

И я не лгу. Все остальные мужчины в моей жизни заботились только о себе. О том, что я могу дать. То, что происходит между мной и Роландом — это не транзакция. Это не выживание. Это что-то глубже. Партнёрство. Защита. Встреча двух одинаково сломленных, одинаково одиноких душ.

Он ускоряется. Его толчки становятся жёстче, глубже, и стол стонет в такт. Его губы находят мои, заглушая мои стоны, вознося меня всё выше, к самому краю.

— Кончи для меня, — рычит он мне в губы. Его дыхание горячее, прерывистое. — Дай мне почувствовать, как ты разваливаешься на части.

Его большой палец находит мой клитор — набухший, невероятно чувствительный. Он начинает тереть его круговыми движениями, точными, настойчивыми. Ощущения нарастают, сжимаясь в тугой, раскалённый узел внизу живота. Мир сужается до пульсации между нами, до его тела внутри моего, до его пальца на мне. А затем всё взрывается.

— Роланд! — мой крик разрывает тишину кабинета, когда оргазм накрывает меня огненной волной, смывая все мысли, весь страх, всё, кроме этого чистого, животного освобождения.

— Ты моя. Вся моя, — его стон полон такого же безумия, и его ритм сбивается.

Моя киска судорожно сжимается вокруг его члена, вытягивая из него последние остатки контроля.

— Чёрт, Аннализа… Я не могу… я кончаю…

— Наполни меня, — задыхаюсь я, цепляясь за него. — Сделай меня своей.

С последним, глубоким, сокрушительным толчком он замирает. Горячая волна заполняет меня, и он изливается со стоном, полным такой первобытной, почти болезненной разрядки. Его крупное, мощное тело прижимается ко мне, его руки обвиваются вокруг меня, притягивая к своей груди так сильно, что больно дышать.

Мы лежим так, оба дрожа от интенсивности, от странности, от абсолютной реальности того, что только что произошло. Его сердце колотится под моей щекой — бешено, гулко, как будто бьётся за нас обоих.

— Я люблю тебя, Аннализа, — он шепчет это в мои волосы, и его голос хриплый, надломленный. — До последнего вздоха. Ты наполнила моё сердце. Исцелила мою душу. И я никогда тебя не отпущу. Если мне придётся стереть с лица земли весь мир, чтобы защитить тебя… я сделаю это. Ты и я. Навсегда.

Я всё ещё не могу произнести эти слова в ответ. Но я и не отпускаю. Я крепко держусь за этого сломленного, дикого, невероятно сильного человека, который готов сражаться за меня до конца. Наконец-то у меня есть тот, кто выберет меня. Несмотря ни на что.

Когда он наконец отстраняется, он нависает надо мной, опираясь на руки по бокам от моего тела. Его взгляд дикий, необузданный. Грудь тяжело вздымается, каждый мускул на животе напрягается и расслабляется с каждым прерывистым вздохом. Я никогда не видела его таким — освобождённым, животным, живым. И он всё ещё возбуждён. Его член, всё ещё полу-твёрдый, покрытый нашей смешанной влагой, покачивается между нами, будто готовый к новому раунду.

— Аннализа, — говорит он, и на его губах появляется ухмылка. Но это не добрая ухмылка. Это ухмылка хищника. Порочная, опасная, полная какого-то тёмного предвкушения.

Моё сердце замирает. Что-то в его тоне, в его взгляде, изменилось.

— Что? — спрашиваю я, и в моём голосе проскальзывает лёгкая тревога.

Его ухмылка становится шире, обнажая зубы. Зубы, которые сверкают в тусклом свете кабинета.

— Беги, — говорит он.