ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

Его просьба повисает в воздухе кабинета, густая, осязаемая, как запах старой кожи и пыли. Я смотрю в его чёрные глаза — те самые, что смотрели на меня из-под капюшона миссис Фэрфакс, те самые, что полыхали яростью и отчаянием, — и теперь в них горит что-то иное. Неистовый, неприкрытый голод, такой сырой и первобытный, что у меня внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. О Боже. Когда-нибудь кто-нибудь так отчаянно хотел меня? Не как тело, не как инструмент, не как символ статуса, а просто… как прикосновение?

Но я должна знать. Должна услышать это.

— Почему? — шепчу я, и моё дыхание смешивается с его. — Почему ты хочешь меня поцеловать?

Его щёки, под густой щетиной, заливает тёмный, смущённый румянец. Он опускает взгляд, и его массивная, израненная фигура внезапно кажется хрупкой, почти юношеской.

— Аннализа, — его голос дрожит, и эта уязвимость застаёт меня врасплох. — Я… я никогда…

Он замолкает, борется со словами, и в моей груди поднимается что-то странное, защитное. Этот сломленный гигант пытается дать мне что-то ценное — свою нагую, ничем не защищённую правду.

— Меня… никогда не целовали, — наконец выдавливает он, и слова падают в тишину, как капли крови.

У меня перехватывает дыхание. Я изучаю его — этого огромного мужчину с телом, изборождённым шрамами, с волосами, спутанными от грязи и отчаяния, с глазами, полными страха ожидания отвержения. И что-то во мне сдвигается, переворачивается с ног на голову.

— Никогда? — мой шёпот звучит неверием.

— И никогда… не был с женщиной, — добавляет он тихо, и это признание, кажется, стоит ему невероятных усилий.

В моей голове всё проясняется с леденящей, жестокой ясностью. Все эти ночи в темноте. Эти осторожные, почти благоговейные прикосновения. Тот шёпот, который доводил меня до безумия. Это был он. Этот человек, который не знал, что такое ласка, который сам был лишён всякой нежности, был тем, кто своим неумелым, отчаянным вниманием заставил моё тело отозваться, заставил меня усомниться во всём.

— А… а другие? — спрашиваю я, пытаясь собрать воедино хронологию этого кошмара. — Ты говорил, слышал их…

— Первых нескольких — да, с чердака, — он потирает запястья, и я снова вижу те глубокие, красные борозды, похожие на вечные браслеты. — Но я не мог выбраться. Не тогда. Отец… он держал меня на цепи. Буквально. Я смог освободиться только после того, как отец ушёл. Или… исчез. После этого охрана ослабла.

Я с трудом воспринимаю масштаб времени. Он был ребёнком, когда его заперли. Десятилетним мальчиком, когда его собственная семья решила, что он — чудовище, которого нужно спрятать от мира. Мне сжимает сердце, когда я представляю его — растущего в этой каменной темноте, пока его брат-убийца разгуливал на свободе, оттачивая своё ремесло.

— Что случилось с твоим отцом? — спрашиваю я.

Роланд опускает плечи, словно на них ложится невидимая тяжесть. Он пересекает кабинет и почти падает на кожаный диван. Боль, живая и острая, мелькает на его лице.

— Что? — я подхожу ближе, но не сажусь.

Он борется с воспоминаниями, его челюсть подрагивает под щетиной. Что-то в его страдании заставляет меня захотеть протянуть руку, прикоснуться, утешить. Но я только обхватываю себя руками, пряча ладони под мышками.

— Отец и Эдвард… они поссорились, — наконец говорит он, и его голос звучит глухо. — Из-за миссис Фэрфакс. Это было… ужасно.

— Что случилось?

— Миссис Фэрфакс… она была тем, что держало всё вместе. Когда она умерла… они набросились друг на друга. Как звери. — Он проводит рукой по волосам, глубокий, усталый вздох вырывается из его груди. — Отец хотел похоронить её. По-человечески. Эдвард… Эдвард хотел сохранить.

Это слово повисает в воздухе, тяжёлое и ядовитое. Я подхожу к дивану, сажусь рядом с ним, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Сохранить? — повторяю я, хотя уже понимаю.

— Как отец… как отец-таксидермист сделал с Адель. И с… — он качает головой, не в силах договорить, и опускает лицо в ладони.

У меня перехватывает дыхание. В этом чудовищная логика. Эдварду было десять, когда он убил сестру. Он был слишком мал, чтобы самому превратить её тело в куклу. Но он видел, как это делал отец. Усвоил урок. Полюбил его.

Я кладу свою руку поверх его, чувствуя под пальцами грубую, шершавую кожу.

— Значит… он любил её? Миссис Фэрфакс?

Роланд кивает, не поднимая головы.

— Умолял отца. Но отец сказал… сказал, что она толстая, старая, недостойная такого искусства. И тогда Эдвард… он набросился. Столкнул его с лестницы.

Я отшатываюсь, не в силах сдержать жест. Моя челюсть отвисает. Я думала, Эдвард — женоненавистник, монстр, видящий в женщинах только инструменты. Но, судя по всему, он просто монстр, точка. Его одержимость не знала гендерных границ. Это была одержимость контролем, сохранением, обладанием. Даже в смерти.

— Где… где сейчас твой отец?

Роланд пожимает плечами, жест бесконечной усталости.

— Эдвард не сказал. С чердака я только слышал… как отец кричал. Звал на помощь. Говорил, что сломал бедро. Потом… потом звуки прекратились.

— Чёрт, — вырывается у меня шёпот.

— Отца больше нет, — говорит Роланд, и его голос становится тише, но твёрже. — И Эдварда тоже не будет. — Он поворачивается ко мне на диване, и его взгляд снова опускается на мои губы. — Но ты здесь.

Жар разливается по моей шее, спускается ниже, напоминая о его просьбе, о том, как близко его лицо было к моему. Его чёрные глаза горят с такой интенсивностью, что это должно было бы пугать. Но моё тело, предательское и живое, находит это возбуждающим. Я отстраняюсь на дюйм, задаваясь вопросом, почему, чёрт возьми, я вдруг стала такой робкой с мужчиной, который уже доводил меня до оргазма в темноте. Может, потому что теперь я вижу его. Не тень, не призрак, а человека. И мне нужно знать остальное.

— Роланд, — говорю я, стараясь быть мягкой. — Твой отец… он знал? О других женщинах?

Он опускает взгляд на свои колени, и вся та мимолётная теплота, что была между нами, улетучивается, сменяясь тяжёлым, знакомым холодом.

— Отец… предпочитал не видеть, — говорит он, и в его голосе звучит горькая, усвоенная истина. — Признать, что Эдвард жесток… означало бы признать, что он сам совершил чудовищную ошибку. Со мной. Легче было верить, что опасный, безумный — это я.

— Значит, он просто… закрывал глаза?

Роланд кивает.

— Но ты сказал, после ухода отца охрана ослабла. Ты должен был… контактировать с кем-то из них. С теми женщинами.

— Переодетый, — говорит он коротко. — В платье миссис Фэрфакс. Эдвард всегда был рядом. Следил, чтобы я следовал сценарию. Говорил только то, что положено.

Я киваю, вспоминая то первое утро. Как быстро появился Рочестер, как только я начала задавать вопросы «экономке». Он всегда наблюдал. Всегда контролировал.

— А ночные визиты? — спрашиваю я, хотя боюсь ответа. — Зачем?

Боль, острая и живая, снова пробегает по его лицу.

— Я пытался… предупредить первую. После того как отец ушёл. Эдвард… позаботился, чтобы я не предупредил вторую.

Он откидывает голову, отводя бороду в сторону, и обнажает толстый, белый, уродливый шрам, пересекающий основание его шеи. Он тянется от одной стороны к другой, неровный, заживший кое-как.

Я издаю резкий, шипящий звук, втягивая воздух сквозь зубы. Рочестер перерезал ему горло. Собственному брату. Он мог убить его тогда. Но не стал. Может, потому что нуждался в нём для своей игры. Может, потому что смерть была слишком милостива.

— О Боже… это… — я качаю головой, не в силах подобрать слов. Это делает мои собственные страдания, пинки и пощёчины брата Мэтью, похожими на детские шалости.

— Роланд, мне так жаль.

Он опускает голову, и каждая линия его тела излучает немой, всепоглощающий стыд. Стыд жертвы, которая выжила, когда другие нет.

— Но я не сдавался, — говорит он, и в его голосе прорывается та самая дикая, упрямая искра, что позволила ему продержаться тридцать лет. — Я нашёл лыжную маску. Старался пугать их по ночам. Надеялся, что они сбегут. Но это… это только загоняло их прямо к нему. В его объятия. Они бежали к нему за защитой.

— Ты не боялся, что он снова… накажет тебя?

Роланд пожимает массивным плечом.

— После первого раза… Эдвард научился быть осторожнее. Не оставлять следов, которые могли бы убить. Он понял, что мёртвый брат бесполезен. Но живой, страдающий… — он не договорил.

Я вздрагиваю. Роланд, пытаясь спасти, только усугублял их участь и свою собственную. И он пытался напугать даже меня.

— Ты и меня пытался напугать, — говорю я нежно.

— Но это не сработало, — он бросает на меня быстрый, почти застенчивый взгляд из-под опущенных ресниц.

— Нет, — соглашаюсь я, и губы сами растягиваются в лёгкую улыбку. — Не сработало.

— Ты не закричала. Не побежала к нему. Мне показалось… тебе понравилось, когда я взял тебя за ногу.

Жар, стремительный и всепоглощающий, заливает мои щёки, спускается по шее, разливается грудью. Соски напрягаются, твёрдеют под тканью платья, и низ живота сжимается тёплой, влажной волной. Я ерзаю на месте, смотрю на него из-под опущенных ресниц.

— Скажем так, — бормочу я, — я и сама не знала, что у меня такие… чувствительные ноги.

На его лице, сквозь бороду и боль, проступает что-то похожее на застенчивую, неуверенную улыбку. Она преображает его, делает моложе, менее диким.

— Я подсел на тебя, — говорит он просто, и в его признании нет лукавства, только чистая, обнажённая правда.

У меня перехватывает дыхание.

— Почему? — снова спрашиваю я.

— Ни одна женщина… никогда не была ко мне добра. Кроме миссис Фэрфакс. И то… это была доброта пленника к пленнику. Но ты… ты помахала. Улыбнулась. Как будто… как будто видела меня. Не слугу. Не призрака. Меня.

Тепло, странное и щемящее, разливается у меня в груди. В этом мире, полном тьмы и предательства, мысль о том, что моё нелепое, ничего не значащее действие могло стать для кого-то лучом света… это лишает меня дара речи.

— О, Роланд…

Но его лицо вдруг искажается. Он опускает голову, и его массивные плечи начинают содрогаться. Тихие, прерывистые звуки вырываются из его груди. Он плачет.

При виде этого огромного, израненного мужчины, раздавленного горем, которое он носил в себе десятилетиями, у меня в груди что-то окончательно ломается. Я осторожно кладу руку ему на бицепс, чувствуя под пальцами твёрдые, напряжённые мускулы.

— Роланд? Что случилось?

— Миссис Фэрфакс… — его голос срывается, полный слёз. — Она кое-что сказала мне. Перед смертью.

— Ты… хочешь рассказать?

— Она… была нашей матерью, — выдавливает он, и слова падают, как удары молота.

Я отшатываюсь, мысленно представляя тот скелет на чердаке. Ту женщину в платье служанки, которую он годами изображал.

— Она… так сказала?

Боль на его лице становится невыносимой.

— Отец… использовал её. Как служанку. Никогда не признал женой. Никогда не признал… матерью его детей. Он замучил её. Просто… замучил до смерти.

Мои мысли лихорадочно скачут от чердака к блокноту с жертвами. Ко всем этим женщинам. Использованным и выброшенным. Миссис Фэрфакс была первой. Оригиналом. Не пытался ли Эдвард, убивая других, воспроизвести ту самую травму? Травму потери матери, которую даже не мог признать?

— Она… тоже была пленницей? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— Она не могла уйти, — говорит он, и его голос полон той же безнадёжности. — Пока я был на цепи. Она знала, что Эдвард… что с ним что-то не так. Но она не могла… не могла позволить, чтобы его забрали. Посадили в психушку, как меня. Она думала, сможет его исправить. Спасти.

— Это было несправедливо, — шепчу я, и моё сердце разрывается от этой двойной ловушки — матери, прикованной к дому сыном-заложником, и сыном-заложником, прикованным из-за матери.

— Отец заставил её… стать его сообщницей. Держать меня в клетке. Как животное.

Я не могу больше это выносить. Я обхватываю его, прижимаюсь к его мощному, дрожащему телу. Он опускает голову мне на плечо, и его рыдания становятся глубже, отчаяннее. Возможно, он впервые говорит об этом вслух. Впервые делится этой ношей, которая десятилетиями давила ему на грудь.

— Роланд, мне так жаль. Ты не должен был провести там ни дня. Ты был невиновен.

— И она тоже, — хрипит он. — Миссис Фэрфакс тоже.

— Верно, — соглашаюсь я, гладя его по спине, чувствуя под ладонью выпуклости шрамов через тонкую ткань. — Она тоже.

— Я видел, как она умерла, — его голос становится почти неразборчивым. — Моя собственная мать. С ней обращались как с рабыней. До последнего вздоха. И я… я не мог ничего сделать.

— Это ужасно. Просто ужасно.

Он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. Его глаза, красные от слёз, полны такой бездонной, невыразимой боли, что мне снова хочется отвернуться, но я заставляю себя выдержать этот взгляд.

— Мы так и не узнали правду… пока не стало слишком поздно, — говорит он.

— У меня… просто нет слов, — бормочу я, чувствуя себя беспомощной, ничтожной перед таким горем.

Он внезапно вскакивает с дивана. Его грудь тяжело вздымается, руки сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют. Я соскакиваю следом, поднимая ладони, не зная, чего ожидать — нуждается ли он в объятии или вот-вот взорвётся яростью, которую так долго сдерживал.

— Роланд?

Он поворачивается ко мне. Его глаза безумны, лицо искажено неприкрытой, сырой агонией.

— Я никогда не знал любви! — выкрикивает он, и его голос дрожит от напряжения. — Никогда не знал нежности!

От его тела исходит жар, как от раскалённой печи. Я отступаю на шаг, потом на другой, чувствуя, как пульс ускоряется до барабанной дроби в висках. Его тёмный, всевидящий взгляд ловит мой и пронзает насквозь, до самых потаённых уголков души.

Внутри у меня всё переворачивается. Что, чёрт возьми, он сейчас сделает? В чём признается?

Я отступаю ещё, пока спина не упирается в край письменного стола. Он делает шаг вперёд, потом ещё, пока не оказывается так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. Он протягивает руку и, с удивительной, почти невероятной нежностью, касается моей щеки. Его пальцы шершавые, но прикосновение — легчайшее, боязливое.

— Моя жизнь… была ничем, — говорит он тихо, и каждый слог пропитан болью. — Пока ты не помахала в ответ.

В горле у меня встаёт ком, плотный и горький. Я помахала из-за записки. Из-за игры. Из-за желания хоть какого-то контакта в этом аду. А для него этот жест стал поворотной точкой. Освобождением. Смыслом.

Я с трудом сглатываю, пытаясь выдержать интенсивность его взгляда. Мои губы приоткрываются, но я не могу выдавить ни звука.

— Всё было бессмысленно, — бормочет он, и его голос становится ещё тише, интимнее, — пока ты не выбрала меня. Вместо него.

Все мои инстинкты, все года, прожитые в страхе и бегстве, кричат, чтобы я отпрянула, вырвалась, убежала. Но мои ноги будто вросли в пол. Боль в его голосе, эта первозданная, незащищённая рана, пробивает все мои барьеры, все бронежилеты, что я на себя надела. Моё собственное сердце, израненное и одинокое, отзывается на его крик эхом.

И тогда, не думая, подчиняясь какому-то глубинному, животному порыву, я приподнимаюсь на цыпочках. Мои руки находят его плечи, цепляются за них. Я притягиваю его лицо к своему.

Наши губы встречаются.

Его губы шершавые, потрескавшиеся. Движение неуверенное, почти неловкое. Но в этом прикосновении нет жадности, нет расчёта, нет желания владеть. Есть только вопрос. И благодарность. И та самая невысказанная нежность, которой его лишали всю жизнь.

Я целую его в ответ. Мягче. Увереннее. Показывая ему, как это может быть. Его тело замирает, а потом содрогается — глубокое, судорожное содрогание, как будто от прикосновения раскалённого железа. Его руки осторожно обвивают мою талию, прижимают меня к себе, и в этом объятии нет силы, только потребность. Потребность быть ближе. Потребность не быть одним.

И в этот момент, в этом странном, неловком, нежном поцелуе с человеком, который был частью моего кошмара, я молюсь. Молюсь всем забытым богам, всем тёмным силам, что привели меня сюда. Молюсь, чтобы это не была ужасная ошибка. Чтобы этот поцелуй, эта связь, этот союз двух сломленных существ не стал для нас обоих смертным приговором.