ТРИДЦАТЬ ТРИ

Я больше ни о чём не думаю. Мозг отключается, остаётся только примитивный, животный код: Беги. Оставаться в этом доме — верная, мучительная смерть, медленная и изобретательная. Меня не волнует, что полиция выследила меня здесь — возможно, по старому делу, по отпечаткам, по сплетне. По крайне мере, с ними у меня был бы шанс. Суд, адвокат, тюрьма — это другая клетка, но в ней есть правила. Или, в худшем случае, чистая смерть. Выстрел, инъекция — что угодно, только не то, что приготовил для меня Рочестер.

С пульсом, грохочущим в висках, как барабанная дробь сумасшедшего, я мчусь по длинному коридору. Портреты давно умерших аристократов в золочёных рамах мелькают по бокам, их пустые глаза, кажется, следят за моим бегством. Мимо комнаты, где сидит чучело ребёнка в кружевах. Мимо двери, где Рочестер подменял таблетки в сумке Бланш. Роланд выкрикивает моё имя с чердака, его голос, полный отчаяния, тянется за мной по лестнице, но я не останавливаюсь. Не могу. Не могу выбросить из головы образ того скелета, одетого в моё платье. Это обещание. И я не собираюсь его дожидаться.

К тому времени, как я выскальзываю на главную лестницу, я уже не знаю, бегу ли я к спасению или прямо в пасть проклятию. Я хватаюсь за холодные, полированные перила и спускаюсь вниз, ноги ватные, подкашиваются, будто вот-вот подломятся.

И в этот момент раздаётся звонок в дверь.

Резкий, пронзительный, он режет тишину дома, как нож. Я замираю у подножия лестницы, прижимаясь спиной к стене. Сердце колотится о рёбра с такой силой, что я чувствую его биение в горле, на языке. Звонок раздаётся снова — долгий, настойчивый, нетерпеливый. Его звук эхом разносится по пустым залам, превращаясь в похоронный перезвон.

Это может быть выход. Лазейка. Но что, если они спросят имя? Мои отпечатки — на том шприце, что я вонзила Каллахану. На осколках стекла в том сгоревшем доме. Одно неверное слово, один неверный взгляд — и я променяю этот кошмар на камеру смертников, на приговор, который уже давно вынесен где-то в другой жизни.

Звонок — в третий раз. А потом — громкий, властный стук. Кулак по тяжёлой дубовой двери. Древесина содрогается в раме.

К чёрту. К чёрту всё. Что угодно лучше, чем оставаться здесь наедине с этими трупами и их хранителем.

Я делаю последний рывок через холл, распахиваю массивную дверь. На пороге стоят двое мужчин в тёмной, неброской одежде. Не в форме. Детективы. У старшего — седые, коротко стриженные волосы и глаза цвета промокшего пепла, в которых застыла усталость от всех зол мира. Его напарник моложе, чисто выбрит, с холодными, голубыми глазами, которые мгновенно сканируют моё лицо, одежду, позу, как бы составляя досье.

Позади них двор — это сцена из фильма. Он забит полицейскими машинами, их мигающие красные и синие огни разрывают бледное утреннее небо, окрашивая гравий и стены в тревожные, пульсирующие цвета. Фигуры в униформе уже рассредоточились по территории. А у кромки леса двое полицейских держат на поводках немецких овчарок — собаки рвутся вперёд, уткнувшись носами в землю, их тела напряжены, как пружины. Они не ищут. Они выслеживают.

У меня внутри всё переворачивается, леденеет. Это не обычный визит. Не проверка. Это полномасштабная операция. Они ищут что-то конкретное. Или кого-то.

Старший детектив поднимает кожаный значок.

— Доброе утро, мэм. Я детектив Хейс. Это детектив Моррисон. Мы ищем миссис Рочестер. Вы её видели?

Мысль ударяет с такой силой, что на мгновение у меня темнеет в глазах. Это не из-за меня? Они ищут Бланш? Но почему их так много? Зачем собаки? Зачем этот… спектакль?

— Бланш? — моё слово звучит глухо, не своим голосом. — Нет. Вчера утром они уехали. В свадебное путешествие.

Хейс достаёт потрёпанный блокнот.

— Во сколько примерно? И как она выглядела? Была ли она расстроена, взволнована?

— Около десяти. И нет… она казалась счастливой. В чём дело? Что случилось?

Моррисон делает шаг вперёд. Слишком близко. Я чувствую запах дешёвого кофе и чего-то мятного у него на дыхании. Его взгляд опускается на разрез моего платья, на мои босые, грязные ноги. Каждый волосок на моём теле встаёт дыбом. Что, чёрт возьми, Бланш могла наговорить о мне полиции? Могла ли она перед отъездом оставить заявление? О «угрозах»?

— А вы кто? — спрашивает он, и его голос ровный, но в нём чувствуется сталь.

— Аннализа, — я перевожу взгляд с одного на другого, пытаясь сохранить лицо пустым, испуганным, но не виноватым. — Аннализа Берлингтон. Я… я здесь горничная.

— Миссис Рочестер пропала, — говорит Хейс, не отрывая от меня своих усталых глаз. — Вчера вечером она покинула отель на материке. По данным камер наблюдения, она взяла такси и вернулась сюда. Одна. У вас есть идеи, почему?

У меня отвисает челюсть. Внутренний мир, который я только что начала выстраивать, рушится снова. Она вернулась. Одна. Без Рочестера. Я смотрю в глаза пожилому детективу, ищу в них подвох, но вижу только профессиональную озабоченность.

— Я… я её не видела, — говорю я, и это чистая правда. — Дом пуст. С тех пор как они уехали, здесь никого не было.

Хейс рассеянно кивает, делая пометку.

— Насколько мы понимаем, между вами и миссис Рочестер произошёл инцидент накануне её отъезда.

Я бросаю быстрый взгляд на Моррисона. Он не сводит с меня глаз, его взгляд пронзает насквозь, будто рентген. Кто-то проболтался. Один из её блестящих, пустоголовых дружков. Вернувшись в город, они, наверное, болтали за коктейлями, вспоминали «ту сумасшедшую служанку». И кто-то решил проявить гражданскую сознательность.

Мозг лихорадочно ищет ответ. Что сказать, чтобы не выдать себя, но и не выглядеть лгуньей?

— Она расстроилась из-за пустяка, — пожимаю я плечами, изображая усталую покорность служанки. — Знаете, богатые женщины… они любят драму из ничего.

— Что именно за «пустяк»? — не отступает Хейс.

— Она… нашла моё нижнее бельё. И решила, что я пытаюсь соблазнить её жениха. Устроила сцену. Потом пригрозилась… причинить себе вред, если он меня не уволит.

Я вижу, как взгляд двух детективов встречается. Проходит безмолвный обмен информацией. Истеричка. Угрозы самоубийства.

И в этот момент из глубины дома, со стороны сада, раздаётся крик:

— Детектив! Идите сюда! Мы кое-что нашли!

Голос полон того специфического, сдержанного напряжения, которое бывает только в одном случае.

Я цепенею. Хейс и Моррисон снова обмениваются взглядами — быстрыми, ёмкими. В них читается не удивление, а скорее… подтверждение. От этого по моей спине пробегают ледяные мурашки.

Старший поворачивается ко мне.

— Мэм, нам нужно, чтобы вы оставались здесь. В доме. Никуда не уходите. Понятно?

Он не ждёт ответа. Прежде чем я успеваю что-то сказать, спросить, что они нашли, они уже сходят со ступенек и быстрым шагом пересекают двор, направляясь к тому месту за домом, откуда донёсся крик.

Мои ноги дрожат. Сердце колотится так громко, что я почти слышу его в ушах, заглушая далёкий лай собак и сдержанные выкрики. Я прислоняюсь к дверному косяку, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь тонкую ткань платья. Я смотрю, как они исчезают за углом особняка.

Что они нашли? Мой разум, уже измотанный, лихорадочно перебирает варианты и приходит в тупик. На чердаке — труп миссис Фэрфакс. В детской — чучело Адель. По словам Роланда, есть и другие. Женщины. Девушки. Приезжавшие под видом гувернанток или служанок. Их тела могут быть где угодно — закопаны в саду, замурованы в стенах, сброшены в тот же пруд…

Я переминаюсь с ноги на ногу, проклиная себя. Надо было уйти при первом же намёке, при первом странном взгляде, при первом запахе лжи. Теперь, когда копы увидели моё лицо, записали моё имя, бежать стало в тысячу раз опаснее.

Вдалеке лай собак становится яростнее, прерывистее. Голоса звучат громче, отрывистее, в них слышится азарт находки. И тогда новый звук прорывается сквозь шум — сирена. Не полицейская. Более плавная, печальная. Скорая помощь въезжает во двор, её проблесковые маячки добавляют в хаос света новые, тревожные оттенки.

У меня сводит желудок. Я прячусь глубже в дверном проёме, когда мимо, почти бегом, проносятся двое парамедиков с пустыми носилками на колёсиках. Их лица сосредоточенны, но без особой спешки. Та спешка, что бывает, когда уже некуда спешить.

Минуты тянутся, каждая — как отдельная вечность. Я обхватываю себя руками, пытаясь сдержать дрожь, которая бьёт меня изнутри, как малярия. Моё шерстяное платье кажется бесполезным, тонким, как бумага. Я почти уверена, что они здесь не из-за меня. Но всё в этой картине не сходится. Не сходится чудовищно. Как будто мир накренился на свою ось, и я вот-вот сорвусь в свободное падение.

Наконец из-за угла дома появляется Хейс. Его лицо — каменная маска профессиональной скорби, но в уголках глаз, в напряжённых губах, читается нечто большее. Моррисон идёт за ним, прижимая телефон к уху, что-то быстро, отрывисто говоря в трубку.

— Мисс Берлингтон, — голос Хейса звучит глухо, — нам нужно, чтобы вы прошли с нами. Для опознания.

Слова падают в тишину моего сознания, как камни в глубокий колодец. Опознание. Это слово имеет только одно значение. Они нашли тело. И оно в таком состоянии, что его нужно опознать визуально.

— Что… что вы нашли? — мой голос — хриплый шёпот.

— Мы лучше покажем вам, — он не смотрит мне в глаза. — Пойдёмте. Сюда.

На дрожащих, непослушных ногах я выхожу из дома и следую за ними. Гравий хрустит под моими босыми ступнями, каждый звук отдаётся в моей голове. Мы проходим мимо кустов роз, где я пряталась вчера утром, наблюдая, как Рочестер и Бланш уезжают в своё кровавое медовое путешествие. Я снова проклинаю себя за то, что осталась. С каждым шагом я приближаюсь к тому, чего не хочу видеть, но должен увидеть.

Мы выходим на задний двор, к старому декоративному пруду, чьи воды обычно тёмные и спокойные. Сейчас берег — это муравейник активности. Парамедики стоят наготове с носилками. Полицейские в болотных сапогах стоят по пояс в чёрной воде. Они держат что-то между собой — тёмную, бесформенную массу. Собаки, теперь на безопасном расстоянии, скулят и рвутся с поводков.

И тогда я вижу это.

Женщина в белом платье. Оно облегает её тело, теперь беспомощное и тяжёлое, и колышется в воде, как лепестки какого-то жуткого цветка. Она лежит лицом вниз. Её чёрные волосы распустились вокруг головы тёмным, маслянистым ореолом, словно пролитые чернила. Руки беспомощно раскинуты, пальцы бледные, сморщенные от долгого пребывания в воде.

Я узнаю это платье.

Я узнаю это тело.

Это Бланш.

Когда мы подходим к самому краю воды, мир вокруг меня сужается до туннеля. Всё остальное — полицейские, собаки, шепот, щелчки фотокамер — отдаляется, становится фоновым шумом. Я вижу только её. Бледную кожу, контрастирующую с чёрной водой. Белую ткань, беспомощно колышущуюся. Я смотрю на всё это, потому что смотреть на её лицо… на её лицо я пока не могу.

Бланш мертва. Она осуществила свою истеричную угрозу. Или… кто-то осуществил её за неё.

— О, Боже, — слова срываются с моих губ беззвучным шёпотом. Я прижимаю ладонь ко рту, чувствуя, как подступает тошнота.

— Это миссис Рочестер? — голос Хейса звучит рядом тихо, почти деликатно.

К этому моменту двое полицейских в воде аккуратно, с уважением, которое оказывают только мёртвым, переворачивают тело. Лицо Бланш появляется из воды. Оно расслаблено, бледно, почти восковое. Губы слегка приоткрыты. Глаза полуприкрыты, затуманенные, безжизненные. Полицейский на берегу, надев перчатки, аккуратно складывает в пакет для улик несколько маленьких, намокших пакетиков с белым порошком, которые он, видимо, нашёл рядом или в складках её одежды.

Ужас, холодный и сковывающий, сжимает мне горло. Я не могу говорить. Не могу дышать. Не могу осмыслить этот внезапный, стремительный финал. Грохот собственного сердца в ушах заглушает всё.

Хейс кладёт мне на плечо тяжёлую руку и слегка встряхивает, выводя из ступора.

— Мисс Берлингтон? Это она?

Я киваю. Движение даётся с невероятным усилием.

— Да, — выдавливаю я. — Это Бланш.

Но мои мысли уже уносятся вперёд, собирая обрывки в чудовищную, ясную картину. Рочестер вернул её. Он использовал её же угрозу — «утоплюсь в пруду» — и превратил её в сцену. Он создал идеальное прикрытие: истеричная, возможно, употребляющая наркотики молодая жена, поссорившаяся со служанкой, возвращается в пустой дом и в порыве отчаяния кончает с собой. Или, что ещё лучше, принимает слишком большую дозу и по неосторожности падает в воду. Свидетели её истерики есть. Пакетики с кокаином (её же, из её же сумки!) найдены на месте. Чисто. Аккуратно. Гениально.

Этот ублюдок действительно это сделал. И сделал это так быстро.

Хейс наклоняется ко мне, его голос становится ещё тише, интимным, доверительным.

— Вы абсолютно уверены, что не видели и не слышали, как она возвращалась прошлой ночью? Ни машин, ни шагов?

Я испуганно моргаю, заставляя себя сфокусироваться на его лице.

— Нет. Ничего. Я… я рано легла. Дом был тихим.

Он изучает моё лицо, будто читает мелкий шрифт на договоре. Ищет трещины. Находит только шок — подлинный, леденящий шок.

— Нам нужно связаться с мужем, — говорит Моррисон, уже доставая телефон. Он отходит в сторону, набирает номер.

Я задерживаю дыхание. Каждый мускул в теле напрягается, предвосхищая спектакль, который вот-вот начнётся. Представляю его голос — наполненный шоком, неверием, сыновним горем. Идеальная маска, надетую для невидимых зрителей на другом конце провода.

— Мистер Рочестер? — голос Моррисона профессионально-сдержанный. — Это детектив Моррисон. Мне… очень жаль беспокоить вас. Боюсь, у меня крайне неприятные новости касательно вашей супруги.

Разговор короткий. Даже на расстоянии я улавливаю обрывки — приглушённый, но отчётливый голос Рочестера в динамике. Он звучит сбитым с толку («Что? Но это невозможно…»), затем шокированным («О Боже, нет…»), затем его голос ломается, превращаясь в хриплый шёпот полного отчаяния. Он спрашивает, не произошла ли ужасная ошибка. Он говорит, что они поссорились, она уехала расстроенная, он думал, она просто хочет побыть одна… Это мастер-класс. Это шекспировская трагедия, разыгранная по телефону.

Я отключаюсь от остального. Смотрю, как полицейские аккуратно, с достоинством, поднимают тело Бланш из воды и помещают его в чёрный, непроницаемый мешок. Моррисон, закончив звонок, возвращается, даёт мне свою визитную карточку.

— Мы будем поддерживать связь, мисс Берлингтон. Пока не покидайте поместье. Мистер Рочестер возвращается сегодня вечером.

Они разрешают мне вернуться в дом. Я стою в дверях, как привидение, и смотрю, как чёрный мешок грузят в машину скорой помощи. Машины одна за другой разворачиваются и исчезают в конце аллеи. Мигающие огни гаснут. Наступает тишина, теперь ещё более зловещая, чем до их приезда.

Рочестеру это сошло с рук. Убийство. И теперь он унаследует всё. Миллионы. Власть. Он станет достаточно богат, чтобы любые «проблемы» исчезали, как утренний туман. Достаточно богат, чтобы выследить меня, куда бы я ни сунулась, нанять лучших людей, чтобы замолчать меня навсегда.

Я — единственный человек на земле, который знает правду о подмене таблеток. Единственный свидетель, который может связать его со смертью Бланш не как с трагической случайностью, а как с холодным, расчётливым убийством. Я — самый большой, самый опасный изъян в его идеальном преступлении.

Может, мне стоит позвонить Моррисону. Сейчас же. Рассказать ему и Хейсу всё. Об убийствах. О чучеле ребёнка. О скелете на чердаке в моей униформе. О двенадцати других женщинах. О Роланде.

Но я тоже убийца. Меня разыскивают за другие смерти. Этот звонок будет равносилен самоубийству. Я поменяю один смертный приговор — от руки Рочестера — на другой, более официальный. Кроме того, мой телефон… я потеряла его недели назад, в суматохе первых дней здесь. А в этом проклятом доме нет ни одного работающего аппарата, кроме, возможно, в кабинете Рочестера, который всегда заперт.

С деньгами Бланш у Рочестера появятся ресурсы, которые я не могу даже вообразить. У меня не будет ни единого безопасного места на земле. И когда он найдёт меня — а он найдёт, — я закончу точно так же, как Бланш. Как Адель. Как миссис Фэрфакс. Как все те безликие девушки, чьи имена я никогда не узнаю.

Есть только один человек, который способен меня защитить. Или, по крайней мере, дать мне шанс. Человек, который вынес десятилетия жестокости Рочестера и выжил. Человек, который знает каждый закоулок, каждую тайну, каждую слабость этого дома. Человек, который ненавидит своего брата-психопата даже больше, чем я, и чья ненависть отточена годами боли.

Я закрываю тяжёлую входную дверь. Звук щелчка замка кажется окончательным. Пересекаю холодную прихожую и поднимаюсь по лестнице, каждый шаг отдаётся тяжёлым эхом в пустом доме.

Роланд сидит на корточках в проёме потайной двери на чердак, обхватив колени руками. Он не пытался спрятаться или убежать. Он просто сидит и ждёт. Его взгляд, когда он поднимает голову, дикий, полный немого вопроса.

— Что случилось? — шепчет он.

— Они ушли, — говорю я, и мой голос звучит ровно, безжизненно, как гладь того пруда. — Копы. Они нашли тело Бланш. В пруду.

Он сглатывает. Видно, как двигается кадык под щетиной.

— Эдвард… он уже…? — он не может договорить.

Я киваю. Одного раза достаточно.

— Он всё обставил. Как самоубийство. Или несчастный случай. Наркотики были рядом.

Роланд закрывает глаза. Его лицо искажается не печалью, а чем-то более глубоким — горьким, знакомым знанием. Знанием о том, на что способен его брат.

— Теперь… теперь ты мне веришь? — его голос хриплый, полный какой-то детской, ранимой надежды.

Я смотрю на него. На этого изуродованного, сломленного человека, который прожил в аду дольше, чем я жила на свете. И я понимаю, что у меня нет выбора. Доверие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Но союз, общая цель — это необходимость.

— Да, — говорю я просто. — Верю.

На его лице происходит что-то невероятное. Напряжение спадает, черты смягчаются, и на мгновение он выглядит не диким зверем, а просто человеком — измученным, но живым. Он быстро, по-детски всхлипывает, и всё его большое тело содрогается от волны облегчения, которое слишком огромно, чтобы его сдержать.

— Спасибо, — выдыхает он. — Спасибо, что… что ты есть.

Я смотрю на этого человека, на его шрамы, на его безумие, на его отчаянную, жуткую преданность, которая родилась из года одиночества и моего нелепого, ничего не значащего взмаха рукой.

Роланд. Он — мой единственный шанс выжить рядом с монстром, который теперь стал ещё сильнее, ещё опаснее.

Но, глядя в его безумные, полные надежды глаза, я понимаю ужасную правду: даже его, возможно, окажется недостаточно.