ТРИДЦАТЬ ОДИН

Я мчусь обратно по коридору, подгоняемая слепой, всепоглощающей яростью. Пульс бьёт в висках тяжёлой, глухой дробью, заглушая все другие звуки. Каждый дюйм моей кожи покрыт липким, холодным потом. Мышцы горят от напряжения. Что за чертовщина. Что, блять, вообще происходит?

Всё это время я махала рукой таксидермированному трупу. Я улыбалась в окно набитой соломой кукле, одетой в кружева. Я чувствовала жалость к несуществующему ребёнку.

Я врываюсь в свою комнату, ожидая увидеть пустую кровать и разорванные верёвки. Ожидая, что Роланд, этот дикий, бородатый призрак, уже растворился в тени, оставив после себя лишь память о своём безумии.

Но он всё ещё здесь.

Он привязан к столбикам кровати, как и оставила его. Его голова резко поднимается, когда я влетаю внутрь, и наши взгляды встречаются через всю комнату. Его чёрные глаза — те самые глаза, что смотрели на меня из-под капюшона миссис Фэрфакс, — блестят сейчас не страхом, а чем-то иным: лихорадочной, животной тревогой. На его запястьях, там, где шёлковые завязки и полотняные жгуты впивались в кожу, остались красные, сочащиеся кровью рубцы. Его рубашка задралась в борьбе, обнажив плоский, мускулистый живот и рёбра, выступающие под бледной кожей.

— Что, чёрт возьми, вы сделали с этой девочкой? — я не кричу. Мой голос звучит низко, хрипло, опасно. Я подхожу к кровати, и нож в моей руке кажется продолжением руки, холодным и абсолютным. — Эдвард? — бросаю я ему в лицо, как обвинение.

Он зажмуривается, и всё его тело обмякает в путах, словно из него вытянули позвоночник. Не сопротивление. Капитуляция.

— Не я, — выдыхает он, и в его голосе слышится не боль, а усталое, бесконечное отчаяние. — Эдвард. Это был Эдвард. Он задушил нашу сестру. Когда мы были детьми.

Слова не долетают до сознания сразу. Они ударяются о стенки моего черепа, как пули, выпущенные в упор, рикошетят, не находя выхода. Мой разум, уже перегруженный ужасом, отказывается принимать эту информацию. Предполагаемая дочь Рочестера… его младшая сестра. А ещё он держит в заточении собственного брата, который бормочет о длинном списке жертв. Постепенно, с ледяной, неумолимой ясностью, кусочки начинают складываться в чудовищную мозаику. И когда они наконец становятся на свои места, у меня внутри всё переворачивается, мир теряет ось, и я чувствую, как пол уходит из-под ног.

Я смотрю на связанного мужчину, и теперь, когда я знаю, что ищу, сходство проступает сквозь грязь и бороду. Нос — тот же прямой, аристократический профиль. Густые, тёмные брови, такие же угрюмые. Но что-то в нём… искажено. Искажено не дикостью, а чем-то другим. Тем, как он вздрагивает от теней, как его глаза мечутся, словно у побитой собаки, которая ждёт очередного удара.

— Ты говоришь, что он убил ребёнка, — мои слова звучат глухо, отдалённо, будто их говорит кто-то другой, стоящий за моей спиной.

Он кивает, и движение его головы кажется бесконечно усталым.

— Адель была его первой, — говорит он просто, как констатируя погоду. — Первой жертвой.

Моё дыхание срывается, становится прерывистым, частым. Каждый вдох обдирает гортань, но воздуха всё равно не хватает. Я впиваюсь взглядом в его лицо, ищу малейшую щель, через которую может просочиться ложь, но вижу лишь собственное отражение в его чёрных, бездонных глазах. Они пусты. Полые. Как будто что-то живое внутри давно умерло, а на его месте осталась только чёрная, безвоздушная пустота. Я отбрасываю эту мысль, заставляя себя сосредоточиться на непосредственной, осязаемой опасности.

— Подожди, — говорю я, и мой голос дрожит. — Как давно это было? И как, чёрт возьми, ему это сошло с рук? Убийство собственной сестры?

Роланд сглатывает, и движение его кадыка под щетиной кажется мучительным.

— Ему было десять, — говорит он, и каждое слово даётся с усилием. — Любимец отца. В ту самую неделю, когда нас должны были отправить в школу-интернат… он задушил Адель. Во сне. Сказал, что это была игра.

По моим венам разливается жгучий, ядовитый жар. Как он может говорить об этом так… спокойно? Так, будто пересказывает сюжет книги, которую читал давным-давно? Я сжимаю свободную руку в кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь, оставляя на коже полумесяцы.

— И ты позволил ему уйти? — мой шёпот звучит как шипение. — Ничего не сказал?

Он качает головой из стороны в сторону, и его дыхание становится неровным, сбивчивым.

— Я не знал. Не видел. Слуги нашли её утром. А потом… потом отец обвинил меня.

— Тебя? — я не верю своим ушам.

— Эдвард сказал ему, что накануне видел, как я закрывал ей лицо подушкой. Шутил, будто бы. Отец… он не стал разбираться. Сказал, что ни один из его сыновей не попадёт в сумасшедший дом, не опозорит имя. Он затащил меня на чердак. Приковал к койке. И сказал, что это моя комната теперь. Навсегда. Единственным… единственным, кто иногда приносил мне еду, кто разговаривал со мной, была миссис Фэрфакс.

Фэрфакс. Это имя падает в тишину комнаты, как камень в воду, и расходящиеся круги — это холод, ползущий по моей коже. Та самая женщина. Массивная, молчаливая, с лицом, скрытым тканью. Та, что подавала мне завтрак в первое утро. Та, что якобы увезла Адель на материк, чтобы лечить несуществующий тиф.

Я наклоняюсь ближе, так что наше дыхание снова смешивается. Запах его — пот, грязь — бьёт в ноздри.

— Если Адель никогда не болела, — говорю я, и каждый слог отточен, как лезвие, — то куда, чёрт возьми, подевалась настоящая миссис Фэрфакс?

Роланд отводит взгляд. Его глаза бегут по потолку, по стенам, куда угодно, только не на меня. Его горло снова дёргается, как будто он пытается проглотить что-то огромное и колючее, что застряло у него внутри.

— Ответь, — я подношу нож так близко, что он почти касается его ресниц. — Или я выковыряю правду из тебя по кускам.

— Она умерла, — выдавливает он, и его голос становится плоским, безжизненным, как голос самого дома. — Десять лет назад. Уснула и не проснулась. Её тело… оно всё ещё на чердаке. Рядом с моей койкой.

Комната внезапно наклоняется, плывёт, как палуба корабля во время шторма. Я отступаю, спотыкаюсь и ударяюсь бедром о край комода с такой силой, что тяжёлое зеркало на нём дребезжит. В его потускневшей поверхности я вижу отражение — женщину с безумными глазами, спутанными волосами и лицом, искажённым чистым, неразбавленным ужасом.

— Это невозможно, — шепчу я в отражение. — Я видела её. Я разговаривала с ней. Она показывала мне дом. Она была… настоящей.

Но даже когда я говорю это, воспоминания начинают перестраиваться, принимать новые, чудовищные формы. Массивная фигура, заполняющая дверной проём. Ткань, скрывающая нижнюю часть лица. Низкий, хриплый голос, который никогда не звучал по-настоящему женственно. И глаза… те самые чёрные глаза, что смотрят на меня сейчас с кровати.

Я перевожу взгляд с зеркала на Роланда. Он по-прежнему не смотрит на меня.

— О чём ты ещё не сказал? — мой голос звучит резко, как удар кнута.

Тишина между нами становится осязаемой, густой и тяжёлой, как вода в лёгких утопленника. Моё сердце колотится о рёбра с такой силой, что кажется, вот-вот разорвёт кости. Где-то вдалеке, в глубине дома, тикают часы. Их мерный, неумолимый звук отсчитывает секунды до чего-то неминуемого.

— Говори! — я не кричу. Я рычу.

Роланд сжимает губы. Его челюсть двигается под спутанной бородой, и он морщится, будто пробует на вкус что-то горькое, что-то отвратительное.

— Что? — я стискиваю зубы. — Что ещё?

Он закрывает глаза, и когда он снова открывает их, в них плещется такая бездна стыда и отчаяния, что мне становится физически плохо.

— В перерывах, — начинает он, и его голос — это шёпот, едва долетающий до меня. — Когда у Эдварда нет… новой девушки. Когда нет никого, кого можно было бы заставить играть роль. Он… он заставляет меня быть ей. Миссис Фэрфакс.

Нож выскальзывает из моих онемевших пальцев. Он падает на деревянный пол со звонким, чистым звуком, который режет тишину, как сигнал тревоги.

Боже милостивый. Боже всемогущий, нет.

Не говори мне, что человек, которого я видела всё это время… не говори, что огромная, молчаливая домработница, с которой я делила завтрак, которая смотрела на меня своими чёрными, осуждающими глазами… не говори, что это был он.

Я отступаю. Ноги подкашиваются, становятся ватными, и я падаю в кресло у окна, которое подо мной жалобно скрипит.

Я опускаю взгляд на свои дрожащие руки. Вспоминаю. Каждый раз, когда я видела миссис Фэрфакс. Её молчаливое присутствие. То, как она исчезала на дни. То, как она всегда была одета в тёмное, просторное платье, скрывающее фигуру. То, как её глаза — те самые глаза — смотрели на меня с таким странным, нечитаемым выражением.

А тем временем я махала рукой трупу. Улыбалась в окно набитому чучелу.

Тошнота поднимается по горлу волной, горячей, кислой, неудержимой. Я прижимаю кулак ко рту, чувствуя, как привкус ужаса и желчи заполняет рот. Сейчас я едва могу смотреть на этого человека, привязанного к кровати, этого двойника, этого актёра в кошмарной пьесе. Но я должна знать. Должна вытянуть из него всю правду, как занозу, даже если это убьёт меня.

— Так давай проясним, — мой голос хриплый, сломанный. — Пока ты притворялся домработницей… ты же и пробирался ко мне ночью? Это ты прикасался ко мне? Шептал эту чушь? Это… это была твоя рука?

Роланд неуверенно, почти незаметно кивает. Его взгляд прикован к полу, он не может поднять глаза.

— Ты делал это… с другими? — я вынуждаю себя спросить. — С теми, кого он привозил раньше?

Он качает головой, и в этом движении есть что-то детское, растерянное.

— Нет, — говорит он тихо. — Только с тобой. Ты была… ты была единственной, кто помахал мне в ответ. Из окна. Я подумал… я подумал, что ты видишь меня. Настоящего.

«Я была единственной, кто помахал в ответ». Эти слова повисают в воздухе, абсурдные и чудовищные. Основание для этого безумия. Причина, по которой он выбрал меня для своих ночных визитов.

Но это ещё не самое худшее. Худшее только сейчас доходит до меня, пробиваясь сквозь слои отрицания и шока, как нож сквозь мягкую плоть, и вонзается прямо в самую сердцевину правды. Потому что если Роланд был миссис Фэрфакс только «в перерывах»… если он играл эту роль лишь тогда, когда не было другой кандидатки…

Я вскакиваю так резко, что стул опрокидывается назад и с грохотом падает на пол. Звук оглушителен в тишине.

— Теперь это я, — говорю я, и мои слова звучат чужим, плоским голосом. — Теперь я её заменяю.

С того самого утра, с того первого завтрака с Эдвардом Рочестером, я готовила. Убирала. Мыла полы, полировала серебро, ухаживала за курами. Я играла роль послушной, невидимой домработницы, пока он развлекал свою драгоценную, ничего не подозревающую невесту.

Я.

Я стала миссис Фэрфакс.

Ужас сжимает мой желудок в тугой, болезненный узел, давит на него, вытесняя воздух. Перед глазами всё плывёт, цвета сливаются, и я вижу только лицо Роланда — грязное, отчаянное, застывшее на фоне белых простыней, как лицо грешника на исповеди.

Комната кружится, раскачивается, как дешёвый аттракцион на ярмарке, у которого отказали тормоза.

— О Боже, — бормочу я, и мои губы онемели. — О Боже, о Боже, о Боже…

Я начинаю ходить. Взад и вперёд. По комнате. Как зверь в клетке, который натыкается на прутья, не видя выхода. Мои босые ноги шлёпают по холодному деревянному полу, и каждый звук отдаётся в моей голове. Я слышу, как он дёргается в своих путах, как верёвки скрипят, но это уже не представляет угрозы. Ничто не представляет угрозы, кроме осознания.

— Это сумасшедший дом, — говорю я вслух, и мой голос звучит высоко, истерично. — Гребаный дом ужасов. Я жила с мёртвыми детьми. Психопатами. Вуайеристами в чёрных платьях…

Я останавливаюсь у окна, хватаюсь за подоконник, чтобы удержаться на ногах, и смотрю на лужайку. Жду, что увижу ещё одного призрака. Ещё одного двойника. Сторожа, может быть? Садовника? Все ли они были частью этого? Надо было уйти при первых же тревожных звоночках. Надо было бежать, когда почувствовала этот запах — запах лжи и гнили, исходящий от самого камня этого дома.

Стены смыкаются. Воздух становится густым, тяжёлым, его не хватает. На лбу выступает холодный, липкий пот, который стекает по спине тонкими, ледяными ручейками. Паника, чистая и неконтролируемая, сжимает мою грудную клетку. Сердце бьётся где-то в горле, дико, неровно, и с каждым ударом мне кажется, что это последний, что вот-вот оно разорвётся, и всё закончится.

Я пытаюсь вдохнуть, но мои ноздри наполняются тем самым запахом — пыли, формалина, тления. Как будто весь этот проклятый дом гниёт изнутри, а я — часть этого разложения. Меня снова тошнит, но в желудке не осталось ничего, кроме горького привкуса страха.

— Аннализа, послушай меня! — голос Роланда прорезает мой бред, как удар хлыста, резкий и неожиданный.

Я не останавливаюсь. Продолжаю мерить шагами комнату. Если я остановлюсь, если дам этой мысли законченную форму, она раздавит меня. Расколет на такие мелкие осколки, что их уже никогда не собрать.

— Что я должна слушать? — я бросаю через плечо, и мой голос полон яда. — Ещё одну ложь? Ещё одну порцию бреда о твоём брате-психопате?

— Ты в опасности! — он кричит так громко, что голос у него срывается на хрип. — Настоящей опасности! Эдвард не просто хочет, чтобы ты убирала! Он планирует… он планирует замучить тебя до смерти. Он делает это со всеми. Когда тело сдаётся, когда ты становишься слишком слабой, чтобы держать швабру, когда ты уже не можешь встать с кровати… тогда ты присоединяешься к остальным. На чердаке. Рядом со мной. Рядом с Фэрфакс. Рядом со всеми, кого он сломал.

Мои ноги вдруг становятся каменными. Я замираю на месте, не в силах пошевелиться. Воздух застывает в лёгких.

— Что? — это не вопрос. Это хриплый выдох.

Роланд дёргается в путах, и каркас кровати скрипит, жалуясь на напряжение.

— Он сделал это с двенадцатью другими, — его голос снова становится тихим, но от этого только страшнее. — Все они думали, что получили лёгкую работу. Все они попали в ловушку. И все они закончили одинаково. Но ты… ты нужна мне. Чтобы выжить. Ты единственная, кто может мне помочь.

Я покачиваюсь на месте, и мир снова двоится. Я подсчитываю дни в уме. Сколько времени осталось до его возвращения? До конца этой недели? Он и так планировал мою смерть. Он подменил таблетки Бланш. Он держит в заточении собственного брата. Убийство для него — не конечная точка, а процесс. Способ развлечения.

— Никто ещё не сбежал от него, — говорит Роланд, и его чёрные глаза впиваются в мои, полные не отчаяния теперь, а какой-то дикой, безумной надежды. — Никто. Но я знаю, как. Я знаю этот дом. Я знаю его слабые места. Я могу вытащить тебя. Мы можем выбраться вместе. Но для этого… для этого ты должна мне доверять. Хоть немного. Должна меня освободить.