ТРИДЦАТЬ

Я смотрю на бесчувственное тело ублюдка, распростёртое поперёк моей кровати. Свежий утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, выхватывает детали, которых я раньше не замечала. У него такое же телосложение, как у Рочестера — те же широкие, квадратные плечи, на которых тонкая хлопковая рубашка сидит туго, как вторая кожа; тот же рост, из-за которого кровать с балдахином кажется нелепо маленькой, почти игрушечной под ним; те же чёрные, почти синие волосы, пусть и неухоженные, слипшиеся потом у висков.

Но густая, спутанная борода, покрывающая нижнюю половину его лица, словно маска дикаря, делает всё остальное неузнаваемым. Это как смотреть на знакомый пейзаж, сквозь густой, движущийся туман — контуры те же, но суть ускользает.

Возможно, это тот самый мужчина без рубашки, которого я мельком заметила в первую неделю, работающим в дальнем конце сада. Может, он шофёр, садовник, сторож. Но я тут же отбрасываю эту мысль, с болезненной ясностью вспоминая, как собственными глазами видела, как чёрный лимузин увозил и Бланш, и Рочестера. Он точно не принадлежал к той стае пустоголовых дружков этой суки.

— Что за чёртов бардак, — бормочу я себе под нос, и мой взгляд падает на наполовину пустой шприц, валяющийся на полу. Его блестящий пластиковый корпус подмигивает мне в луче света. — Скольких ещё людей я собираюсь убить за эту свою проклятую жизнь? Или… попытаться убить.

Он вообще жив?

Внутри всё переворачивается от внезапного, острого страха — не за него, а за последствия. Я осторожно, как дикое животное, приближающееся к раненому хищнику, подхожу к кровати и отодвигаю тяжёлую бархатную портьеру балдахина в сторону. Пружины матраса скрипят подо мной, когда я пристраиваюсь рядом с ним на коленях. Я протягиваю руку, и мои пальцы, холодные и липкие от пота, прижимаются к его шее, к тому месту под челюстью, где кожа тоньше.

Его кожа тепла, почти горяча, и влажна от испарины. И там, под подушечками моих пальцев, есть пульс. Мерный, сильный, неумолимый стук жизни, который отдаётся в моих костях с пугающей чёткостью.

— Слава богу, — выдыхаю я, и это не облегчение, а скорее отсрочка. Я отползаю назад, сползаю с кровати на пол, отступая от этого беспомощного, но всё ещё опасного уродца.

Каким бы коктейлем я его ни накачала — а в шприце была доза, способная свалить быка, — этого оказалось недостаточно.

Пока что.

Но что, чёрт возьми, мне теперь делать?

Разум, холодный и практичный, кричит, что нужно схватить сумку, ту самую сумку Бланш, и бежать. Прочесать территорию в поисках его машины — она должна быть где-то здесь — и исчезнуть, пока он не очнулся и не стал мстить. Но я уже пыталась сбежать. И потерпела оглушительное, унизительное поражение. К тому же, теперь меня удерживает не страх, а что-то другое — тёмное, кипящее, неконтролируемое.

Ярость.

Этот больной, извращённый ублюдок несколько дней, а может, и недель, пробирался в мою комнату под покровом ночи. Прикасался к моему телу, пока я спала, доверяясь темноте. Шептал сладкую ложь, давая мне ложную надежду, что в этом аду есть хоть один человек, который видит меня, а не служанку. Он заставил меня думать, что я схожу с ума, что плач, который я слышала, был моим воображением, что отчаяние наконец разорвало мою психику на куски. И всё это время он притворялся им. Притворялся Рочестером.

Волна стыда, горячего и унизительного, захлёстывает меня, когда я вспоминаю жестокие, беспощадные слова, которые Рочестер — настоящий Рочестер — швырнул мне в лицо прошлой ночью. Он назвал меня отчаянной лгуньей, истеричкой, которая готова на всё, чтобы разрушить его счастье. И с его точки зрения, с точки зрения любого стороннего наблюдателя, он был прав. Маньяк-убийца, которого я так боялась, пальцем меня не тронул. Всё это время меня терроризировал самозванец, тень, которая заставила меня поверить, что это он.

Этот человек, лежащий сейчас без сознания на моей постели, своей грязной игрой подставил меня. Он сделал так, что мои обвинения выглядели бредом сумасшедшей. Он — причина того, что меня публично унизили, связали и бросили в ту сырую дыру. Именно из-за него я зациклилась на Рочестере, увидела в нём монстра, в то время как настоящий монстр пробирался ко мне в постель под видом спасителя.

Я должна причинить ему боль. Глубже, чем иглой. Так, чтобы он запомнил. Но сначала мне нужно получить ответы. А чтобы получить ответы, его нужно обездвижить.

Я срываю с балдахина шёлковые завязки, тяжёлые и прочные. Обматываю ими его запястья. Но удерживать мёртвый, расслабленный груз мускулов и костей оказывается сложнее, чем я думала. Его рука безжизненно выскальзывает из моей хватки, тяжело падая на матрас. Я стискиваю зубы, чувствуя, как на лбу выступают капли холодного пота, и снова пытаюсь поднять её, привязать к резной деревянной стойке кровати. Материал впивается в мои пальцы, когда я туго натягиваю его, завязывая узел, который вряд ли развяжется сам по себе.

Затем я проделываю то же самое с его лодыжками, привязывая их к нижним столбикам. Затягиваю узлы так туго, что верёвка врезается в его кожу. Но я не уверена. Не уверена, что эти шёлковые ленты выдержат ярость психопата, когда он очнётся.

Я перехожу комнату к комоду, выдёргиваю ящик и достаю оттуда запасную простыню. Без раздумий, с почти механической жестокостью, я рву её на длинные полосы. Скручиваю их в жгуты, плотные и грубые. Возвращаюсь к кровати и привязываю каждую его конечность к изголовью и изножью дополнительными путами. Теперь он лежит, широко раскинув руки и ноги, пригвождённый к ложу, на котором пытался меня осквернить, — странное, почти языческое жертвоприношение, приготовленное для богов, которых я не знаю.

К тому времени, как я заканчиваю, у меня болят плечи, а ладони саднит от трения о грубую ткань. Я оставляю его лежать в этой позе унижения, а сама одеваюсь — быстро, практично, натягивая джинсы и тёмную кофту. Потом достаю из-под матраса длинный разделочный нож, украденный с кухни в первые дни. Лезвие холодное и тяжёлое в руке.

Я устраиваюсь в кресле у балконной двери, положив нож на колени. Мои пальцы дрожат, сжимая костяную рукоять. В последний раз я держала в руках такой нож, стоя над телом своего мужа, чтобы убедиться, что старый ублюдок не выйдет из горящего дома. Тогда это было для выживания. Сейчас… сейчас это чувствуется иначе.

Часы тянутся мучительно медленно. Солнце поднимается выше, и в его лучах начинают танцевать миллиарды пылинок, превращая комнату в зыбкое, золотистое марево. Адреналин, который гнал мою кровь во время поимки человека в маске, постепенно улетучивается, оставляя после себя пустоту и гулкую усталость. В животе урчит от голода, нож становится скользким в моей потной ладони. Веки наливаются свинцом, слипаются, и я с трудом заставляю себя бодрствовать.

Именно в этот момент, в полусне, я слышу громкий, судорожный вдох.

Моё сердце замирает, а затем начинает биться с такой силой, что больно в груди. Я открываю глаза.

Мужчина на кровати бьётся в путах. Его тело выгибается, мышцы напрягаются под тканью рубашки, верёвки натягиваются на его лодыжках и запястьях с тревожным скрипом. Когда его тёмные, дикие глаза находят меня в кресле, он замирает. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая только скрипом пружин матраса и прерывистым, хриплым звуком нашего дыхания.

На дрожащих ногах я встаю. Нож в моей руке кажется продолжением тела, холодным и уверенным. Я пересекаю комнату, и каждый шаг отдаётся в тишине гулким стуком. Когда я подхожу ближе, его грудь снова начинает быстро подниматься и опускаться, ноздри раздуваются, как у загнанного зверя, готовящегося к последней схватке.

Я не даю ему шанса. Раздувая ноздри, я приставляю остриё ножа к его горлу, чуть ниже кадыка. Лезвие холодное и острое. Один резкий, короткий толчок — и я могу вскрыть яремную вену. Его кровь зальёт эти шелковые простыни, и это будет конец.

— Мне следовало убить тебя, — шиплю я, и мой голос звучит хрипло от невысказанной ярости. — За то, что ты приставал ко мне. За то, что лгал. За то, что заставлял меня думать, что я сумасшедшая.

— Но я никогда не лгал, — его голос грубее, ниже, чем у того Рочестера. Хриплый, будто не использовался годами. Теперь, когда я слышу его без шепота, разница очевидна.

— Чушь собачья, — я сильнее прижимаю нож. На кончике лезвия выступает крошечная, алая капелька. Она катится по его коже, оставляя за собой тонкий красный след. — Ты просил называть тебя Рочестером. Ты притворялся им.

— Я и есть Рочестер, — слова вылетают из него быстро, с отчаянной убеждённостью. — Роланд Рочестер.

Я прищуриваюсь, впиваясь взглядом в его лицо, пытаясь разглядеть правду сквозь щетину и грязь. Глаза… глаза те же. Такого же тёмно-карего, почти чёрного оттенка, что и у Эдварда, с таким же пронзительным, гипнотическим качеством. Но всё остальное… всё остальное кажется иным. И дело не только в этой неухоженной бороде, скрывающей линию челюсти. Или в обветренной, грубой коже, потемневшей от солнца, грязи и, возможно, долгих лет лишений. Его глаза выглядят… безумными. В них больше белка, они шире, и они смотрят на меня с таким животным, абсолютным отчаянием, словно я — его последняя надежда на спасение, единственный свет в кромешной тьме.

Я сжимаю губы, чувствуя, как в груди что-то сдвигается, но не отпускаю нож.

— Почему? — моё слово падает в тишину, как камень. — Почему ты крался по ночам? Почему ты трогал меня?

Он вздрагивает, и верёвки на его запястьях снова натягиваются, впиваясь в плоть.

— Я… я думал, я нравлюсь тебе, — он выдавливает из себя, и в его голосе слышится что-то детское, растерянное. — Когда ты помахала мне в ответ… из окна. Я подумал…

— Да кто ты такой, чёрт возьми? — я перебиваю его, и моё терпение лопается. — Говори. Или клянусь, я разрежу тебе глотку здесь и сейчас.

Он замирает, его глаза бегают по моему лицу, как будто ищут что-то, какую-то зацепку.

— Заключённый, — наконец выдыхает он, и это слово звучит как исповедь, как сброшенная тяжесть. — Меня держат здесь. В плену. С самого детства. Пожалуйста… поверь мне. У меня есть доказательства.

Отчаяние в его голосе настолько сырое, настолько незащищённое, что моя рука невольно отодвигает нож на дюйм. Кровь, сочащаяся из царапины на его шее, начинает медленно капать на воротник грязной рубашки. Я вглядываюсь в его лицо, в эти безумные, полные муки глаза, и… не вижу лжи. Вижу что-то другое. Что-то сломанное и искреннее.

В горле у меня встаёт ком, плотный и горький.

— Я слушаю, — говорю я хрипло. — Но если это игра…

— Эдвард, — перебивает он меня, и имя звучит как проклятие. — Эдвард держит меня взаперти. На чердаке. Между… между жертвами.

У меня внутри всё сжимается в ледяной, тугой узел.

— Жертвами? — повторяю я, и моё собственное слово звучит чужим, отдалённым.

Он энергично, почти судорожно кивает, его голова бьётся о подушку.

— Что это значит? — мой голос становится тише, опаснее. — Говори.

Он облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы, его глаза мечутся по комнате, как у загнанного в угол зверя, ищущего выход.

В нём, в этой его пугливой, животной манере, есть что-то такое, что заставляет мой скепсис дать трещину. Я сама знала клетки. Я знала, как выглядит страх, вбитый в подкорку. И мысль о других жертвах… она задевает во мне что-то глубокое, тёмное и знакомое.

Я наклоняюсь ближе, так что наше дыхание почти смешивается. Пальцы крепче сжимают рукоять ножа.

— Ответь мне, — говорю я, и в голосе нет места для колебаний. — Какие жертвы?

— Эдвард… он заманивает сюда женщин, — начинает он, и слова льются сейчас быстрее, будто прорвало плотину. — Всегда одна и та же история. Он находит их в городе, одиноких, без связей. Привозит сюда под видом гувернантки. Для… для несуществующего ребёнка. Потом уговаривает остаться, выполнять работу по дому. А когда они ему надоедают… когда они начинают задавать вопросы, или просто когда… — он снова вздрагивает, и его тело напрягается против верёвок. — Он избавляется от них.

По моей спине пробегает ледяной, скребущий холодок. Я мотаю головой, пытаясь отмахнуться от этой истории, назвать её бредом сумасшедшего, галлюцинацией запертого в четырёх стенах разума.

— Ты лжёшь, — говорю я, но в моём голосе уже нет прежней уверенности. — Я видела её. Адель. Я видела её из окна.

Он сглатывает, и движение его кадыка заставляет лезвие ножа слегка дрогнуть.

— Она мертва, — говорит он тихо, и в его голосе нет злорадства, только усталая, бесконечная печаль.

У меня перехватывает горло. Воздух не проходит.

— Ты ошибаешься, — выдыхаю я, но это уже не отрицание, а мольба.

— Она умерла много лет назад, — его голос звучит плоско, как приговор. — Её тело… оно в комнате. В той, что всегда заперта с тех пор, как ты приехала. Ключ… ключ у меня в кармане. Проверь сама. Увидишь.

Внутри у меня всё обрушивается. Страх, холодный и липкий, заползает в каждую клетку. Мне нужно бежать. Схватить сумку, выбежать из этого дома и больше никогда не оглядываться. Но меня парализует. Не страх теперь. Любопытство. Тёмное, больное, неудержимое любопытство. И что-то ещё — призрак той маленькой девочки с белокурыми кудрями, которая так и не помахала мне в ответ.

Я видела её. И миссис Фэрфакс… миссис Фэрфакс говорила о ней. Но что, если эта женщина исчезла не просто так? Что, если она не увезла Адель на материк лечиться? Что, если человек, которого я держу привязанным к кровати, говорит правду, и я следующая в его списке? Рочестер способен на многое — на отравление ради денег, на ложь ради власти. Почему бы не на убийство ради… чистого, неразбавленного зла? Ради развлечения? Ради того, чтобы стереть ещё одну никому не нужную жизнь с лица земли?

Игнорируя голос благоразумия, который кричит где-то на задворках сознания, я лезу рукой в карман его брюк. Ткань грубая, пропахшая потом и землёй. Мои пальцы нащупывают холодный металл. Я вытаскиваю длинный, старомодный ключ с замысловатым узором.

— Дальше по коридору, — говорит он с придыханием, его глаза горят лихорадочным блеском. — Последняя дверь в конце. Налево.

Собрав всё своё мужество, которое сейчас кажется тонким, как паутина, я отступаю от кровати, всё ещё сжимая нож так, что костяшки белеют.

— Если это ловушка… — начинаю я, но голос срывается.

— Это не ловушка, — он говорит просто. — Это правда.

Я киваю, коротко, резко, и выхожу из комнаты. Коридор за дверью кажется вдвое длиннее, чем раньше. Мои босые ноги шлёпают по холодному мрамору, и каждый стук отдаётся в тишине пустого дома зловещим эхом. Доски под паркетом скрипят, словно предупреждая, шепча, что этому неопрятному, безумному незнакомцу нельзя доверять ни на секунду.

Но я иду. Потому что я должна знать.

Я добираюсь до конца коридора. Тяжело дышу, и в груди колотится сердце, готовое вырваться наружу. Последняя дверь слева. Массивная, тёмного дерева, с тяжёлой железной ручкой. Зачем я это делаю? Зачем веду это расследование, когда каждая клетка моего тела кричит, чтобы я бежала?

Потому что если есть хоть малейший шанс, что Рочестер причинил боль этой девочке… Если он способен на такое…

У меня снова перехватывает горло. Я стучу. Один раз. Тихо.

— Адель?

Тишина. Густая, плотная, как вата, давит на барабанные перепонки.

— Адель? — я стучу громче.

Ответа нет. И это отсутствие ответа говорит само за себя. В комнате либо никого нет, либо тот, кто там есть, не может ответить. Но я не чувствую запаха. Ничего, кроме старой пыли и затхлости.

Я вставляю ключ в замок. Металл скрежещет, звук такой громкий в тишине, что я вздрагиваю. Часть меня всё ещё надеется, что это ловушка. Что дверь не откроется, или за ней окажется пустота. Но ключ поворачивается. Медленно, с сопротивлением.

Я толкаю дверь. Петли издают протяжный, жалобный скрип, будто протестуя против вторжения. Дверь отворяется, и в комнату врывается поток спёртого, мёртвого воздуха.

И меня накрывает волной.

Запах. Не резкий, не как от разложения, а приторный, сладковатый, смешанный с пылью, штукатуркой и чем-то химическим, вроде формалина. Воздух тяжёлый, его трудно вдыхать.

Я переступаю порог. Внутри — детская спальня. Пастельно-розовые стены. Огромный, прекрасно сделанный кукольный домик в углу. Стены покрыты семейными фотографиями в золочёных рамах. И в дальнем левом углу, у окна, затянутого тюлевой занавеской, стоит кровать с балдахином. На подушках в беспорядке лежат плюшевые мишки и зайцы, покрытые толстым слоем пыли.

А в правом углу, в тени, где свет от окна едва достигает, сидит она.

Маленькая светловолосая девочка. В белом кружевном платье. С голубыми лентами, вплетёнными в её золотистые кудри. Она сидит на стуле с высокой спинкой, сложив руки на коленях, смотря прямо перед собой, в пустоту.

— Адель? — шепчу я, и моё сердце сжимается так больно, что я чуть не падаю.

Она не оборачивается. Не двигается. Не моргает. Она просто сидит. Неподвижная. Совершенно неподвижная.

Тишина в комнате сгущается, становится осязаемой, давящей. Единственный звук — моё собственное прерывистое, хриплое дыхание.

Пульс бьётся в висках с такой силой, что я слышу его в ушах, чувствую его в кончиках пальцев. Может, это манекен. Огромная, невероятно реалистичная кукла. Но нет… нет, она слишком похожа на живую. Слишком детально проработана.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё. Пол под ногами жалобно скрипит, и каждый звук заставляет волосы на затылке вставать дыбом.

Я подхожу ближе. Шаг. Ещё шаг. И тогда, когда я уже почти рядом, до меня доходит. Воспоминание, вырвавшееся из самых тёмных глубин прошлого.

Брат Мэтью. Он брал меня с собой на охоту. Не для компании. Для урока. Он смеялся, когда зверь попадал в капкан, и заставлял меня смотреть, как он его добивает. А потом… а потом он приводил добычу домой. И делал чучела. Оленей, кабанов, лисиц. Он снимал с них шкуру, натягивал её на проволочный каркас, вставлял стеклянные глаза. И расставлял их по дому, как трофеи. Как безмолвных, неподвижных свидетелей его жестокости.

Это всплывает в памяти с тошнотворной, леденящей душу ясностью.

Это не тифозная лихорадка.

Это даже не карантин.

Это нечто гораздо, гораздо более чудовищное.

Какой-то ублюдок… какой-то абсолютный, беспримесный монстр… сделал чучело из ребёнка. Он набил её кожу, одел её в лучшее платье, уложил её волосы. Заменил её глаза на стеклянные бусины, которые бессмысленно смотрят в пустоту. И усадил её в углу этой комнаты, как экспонат в музее ужасов, как жуткую пародию на жизнь.

Адель мертва.

Она была мертва всё это время.

А я… я махала рукой призраку.