ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Я медленно, растягивая каждую цифру, считаю до двадцати, прежде чем отважиться выйти из сырого плена коттеджа. Даже после этого каждый мой шаг ощущается как шествие на собственную, тщательно отложенную казнь. Ноги, будто налитые свинцом, ступают по гравию, и каждый раз, когда подошва касается земли, я ожидаю хруста ловушки, взрыва, выстрела в спину. Дыхание даётся с трудом, каждый вдох кажется украденным у самой судьбы, нелегальным и хрупким. Даже воздух вокруг ощущается враждебным, плотным и чужим, будто я обманула саму смерть, и теперь весь мир сговорился меня наказать за эту дерзость.

Это наверняка ловушка. Развернутая, изощрённая и беспощадная. Такие мужчины, как Рочестер — хищники, выточенные из льда и расчёта, — не знают милосердия. Они не отпускают. Они устраняют проблемы: подмешивают яд в вино, закапывают тела под корни своих идеальных роз или сбрасывают в чёрную бездну океана с привязанным к ногам грузом. Но оставаться в том сыром, пропахшем смертью коттедже — значит подписать себе приговор добровольно. Мне некуда было возвращаться.

На дрожащих, непослушных ногах я пробираюсь через запутанные тропинки сада, и каждая тень, каждый шорох листьев заставляют моё сердце биться в горле дикой, аритмичной дробью. Я жду выстрела — чёткого, сухого, между лопаток. Или удара ножа — быстрого, прохладного, между рёбер. Чего угодно. Потому что отпускать меня, давать мне даже призрачный шанс, — бессмысленно. Если только это не часть чего-то большего, чего-то бесконечно более жестокого и изощрённого.

С ближайшей яблони с глухим стуком падает перезрелый плод, и я вздрагиваю так, что чуть не падаю на колени. Этот чёртов ублюдок вымотал меня до такой степени, что я едва могу связывать мысли, а мои нервы оголены до самых костей.

На краю ухоженного сада я перехожу на неуклюжий, спотыкающийся бег, не останавливаясь, пока не достигаю боковой стены особняка. Камень под ладонями холодный и шершавый. Я обхожу здание, прижимаясь к стенам, и направляюсь к парадному фасаду, где на гравийной площадке, подобно огромному, блестящему жуку-мертвецу, всё ещё стоит чёрный лимузин.

Маленькие стервятники Бланш толпятся вокруг машины, наполняя утренний воздух своей пустой, бессодержательной болтовнёй и сиплым смехом. Я пригибаюсь и, сердце колотясь как бешеное, ныряю за густой куст чайных роз. Шипы, острые и беспощадные, цепляются за тонкую ткань моего платья, впиваются в кожу, но я замираю, не смея пошевелиться, превращаясь в часть ландшафта, в ещё один бесполезный, колючий декор.

— Троекратное «ура» счастливой паре! — орет мужчина в кожаном пальто, и его голос режет тишину поместья.

Как по команде, они подхватывают: «Ура! Ура! Ура!». Чья-то рука, унизанная перстнями, бросает горсть риса. Блондинка с пустыми глазами и её спутник осыпают пространство вокруг конфетти, которое падает на гравий, как ядовитые, разноцветные хлопья. Словно мое вчерашнее предупреждение, мой отчаянный крик о помощи, был просто дурным вкусом, неуместной шуткой, которую следует забыть.

И тогда из парадной двери выходят они. Рочестер, безупречный в тёмном костюме, держит под руку Бланш. Даже из моего укрытия видно, как она ухмыляется — широко, победно, будто выиграла джекпот в лотерею, о которой даже не мечтала. Её белое платье, обтягивающее худое, почти детское тело, выглядит при дневном свете ещё более нелепо и зловеще — как саван, наброшенный на живой скелет.

Он наклоняет её назад, в классическом, избитом жесте, и приникает губами к её губам. Её подруги визжат от восторга, поднимают телефоны, щёлкают камерами. От этой картины, от этой дешёвой, театральной пошлости у меня сводит желудок мучительной судорогой. Я никогда не думала, что буду способна испытывать к другой женщине что-то, кроме презрения, за то, что она так слепо доверилась сладкоречивому убийце. Но я дала ей шанс. Я бросила ей верёвку. А она, вместо того чтобы ухватиться за неё, обмотала её вокруг моей шеи.

Вместо того чтобы проверить свои таблетки, эта самовлюблённая дура превратила мою подсказку в обвинительный акт против меня. Она сама подписала себе смертный приговор, выдав его за свидетельство о браке, и теперь радостно несёт его, как трофей.

— Какая пустая, глупая трата жизни, — бормочу я себе под нос, и мои губы горько подёргиваются. — Инстинкты выживания, как у лемминга в брачный сезон. Бежит прямо в пасть хищнику, думая, что это алтарь.

Рочестер с театральной галантностью открывает заднюю дверцу лимузина и помогает Бланш перебраться на кожаное сиденье, словно она сделана из хрусталя и вот-вот разобьётся. Она машет своим друзьям через тонированное стекло, её лицо расплывается в блаженной, ничего не подозревающей улыбке. Лимузин плавно отъезжает, поднимая за собой облако мелкой пыли. Я качаю головой, глядя, как они исчезают в конце длинной подъездной аллеи, всё ещё не в силах до конца осознать, как можно быть настолько слепой, чтобы игнорировать все эти алые, кричащие флаги.

Стервятники, выполнив свою роль статистов, начинают расходиться. Мужчина в кожаном пальто садится за руль красной спортивной машины, рядом с ним усаживается Розоволосая. Блондинка заводит серебристый внедорожник. Двигатели взревывают с таким нетерпением, будто и они хотят поскорее покинуть это проклятое, отравленное место.

Мне нужно было бежать к ним. Упасть на колени перед этими пустыми, красивыми лицами, умолять подвезти до города, отдаться на их сомнительную милость и надеяться, что в ком-то из них тлеет хоть искра человечности. Но ужас — холодный, парализующий, знакомый до боли — приковал меня к месту за розами. Что, если Бланш уже успела им нашептать, что видела меня в Бомонт-Сити? Что, если она, в своём новом статусе жены, приказала им держаться подальше от «сумасшедшей служанки»? Или, что ещё хуже, может, они с Рочестером всё это спланировали? Может, они уже отравили и их разумы, и теперь они просто отвезут меня прямиком в полицейский участок, как сломанную игрушку, от которой нужно избавиться?

По подъездной дорожке с рёвом проносится спорткар, за ним, не отставая, — внедорожник. Я сижу, пригнувшись, и смотрю, пока красные огни задних фонарей не растворяются в зелени, пока рокот двигателей не стихает, сменяясь давящей, абсолютной тишиной. Пока я не остаюсь наедине с пустым, безмолвным домом и оглушительным звуком собственного прерывистого, неровного дыхания.

Он ушёл. Они все ушли.

Одна неделя. У меня есть целых семь дней, чтобы найти способ сбежать, чтобы исчезнуть так, чтобы меня никогда не нашли.

Облегчение, которое накатывает на меня, горькое и ядовитое, как полынь. Потому что Бланш всё равно умрёт. Может, не сегодня, может, не на этой неделе, но он найдёт подходящий момент. Он не просто так подменил её таблетки. Это была не спонтанная выходка, а холодный, расчётливый шаг в долгой, терпеливой игре. И я была её свидетелем.

Я пытаюсь внушить себе, что эта глупая, высокомерная сука получит по заслугам. Что её слепая вера, её порочность и жестокость делают её смерть чем-то вроде поэтической справедливости. Но я не могу избавиться от навязчивого образа: как она тает под тяжестью его лжи, как отчаянно хочет быть любимой, что готова игнорировать все предупреждающие знаки, все зловещие шёпоты собственной интуиции. Она была бы не первой. Я сама была там. Я прошла через это. Моя кожа хранит шрамы, подтверждающие это.

Но как, чёрт возьми, мне предупредить кого-то? Как остановить это, не подписав себе смертный приговор? Анонимный звонок в полицию? Смешно. Они выслушают мой сбивчивый, панический бред и спишут на психическое расстройство. Письмо? Оно будет проверено на отпечатки, и мои пальцы, отпечатанные на тысяче поверхностей в этом доме, станут моим признанием.

Возможно, вчерашняя сцена хоть кого-то из её друзей насторожила. Возможно, где-то в глубине их алкогольно-кокаинового тумана затерялась крошечная крупица сомнения. Если с Бланш что-то случится в ближайшие месяцы, они могут вспомнить сумасшедшую служанку, которая кричала об убийстве и отравленных таблетках. Они могут задать неудобные вопросы. И даже его дьявольское обаяние может не спасти его от пристального, подозрительного взгляда.

Это не план. Это жалкая, тонкая соломинка, за которую неудобно хвататься. Но это хоть что-то. Единственная ниточка, протянутая в кромешной тьме.

Я крадусь к задней части дома, и каждый мой инстинкт, каждый нерв кричит, что я иду прямиком в ловушку. Чёрный ход на кухню приоткрыт, и зияющий проём похож на пасть, готовую поглотить меня целиком, перемолоть кости и выплюнуть остатки. Он дал мне семь дней. Но я даю себе только двадцать четыре часа. Сутки, чтобы придумать, что делать дальше, чтобы найти слабину в этой паутине.

Но сначала мне нужны ресурсы. Я должна собрать всё, что имеет хоть какую-то ценность — всё, что можно обменять на деньги, на билет, на несколько дней свободы.

Сначала я иду в библиотеку. Тяжёлые дубовые двери заперты. Кабинет Рочестера — тоже. Гостиная открыта, но внутри — лишь дорогая, бесполезная мебель и хрустальные бокалы, которые я не могу просто сунуть в карман. Столовое серебро из столовой, как назло, исчезло. Они, должно быть, предугадали мои намерения. Или он всегда держал всё под замком, зная, кем я была на самом деле.

Дверь в комнату Бланш на втором этаже распахнута настежь, будто приглашая, будто дразня. Внутри царит привычный, дорогой хаос: одежда разбросана по шелковистому покрывалу кровати с балдахином, косметика рассыпана по мраморной поверхности комода, пустых бутылок из-под шампанского стало ещё больше. А на прикроватной тумбочке, как дар судьбы, как насмешка, лежит её кожаная косметичка Louis Vuitton.

Я беру её, и её вес заставляет моё сердце ёкнуло. Внутри что-то перекатывается, глухо постукивая о стенки, — звук, похожий на шатающиеся зубы в черепе. Поскольку по крайней мере один из флаконов внутри отравлен, я с особым вниманием разглядываю остальное содержимое: аккуратные пакетики с белым порошком, стерильные шприцы в индивидуальных упаковках, пачки денег. Здесь достаточно, чтобы обеспечить мне несколько месяцев жизни в бегах, чтобы купить молчание, купить документы, купить время.

Пора исчезать. Пока Рочестер не вернулся из своего кровавого медового месяца не с букетом, а с лопатой. Я бегу в свою комнату, с силой запихиваю в старую спортивную сумку то немногое, что у меня есть из одежды, и направляюсь к парадной двери, чувствуя, как сумка Бланш бьётся о бедро, тяжёлая и многообещающая.

Но как только я выхожу на крыльцо, и холодный воздух бьёт мне в лицо, реальность обрушивается на меня с такой силой, что я чуть не падаю с ног. Подъездная аллея тянется вдаль, бесконечная и пустынная, огибая лес, настолько густой и тёмный, что в нём можно спрятать тысячу тел, и ни одно никогда не будет найдено. В животе урчит от голода, суставы ноют от усталости и напряжения, а голова уже кружится от недосыпа, страха и тяжёлой работы. И это ещё даже не начался путь до чёртовых ворот, до границы этого проклятого поместья.

Как я, в таком состоянии, доберусь до цивилизации? С низким уровнем сахара в крови, без машины, без малейшего плана? До ближайшего города, если верить смутным воспоминаниям, должно быть миль двадцать, и это если я не заблужусь в лесу и не буду ходить кругами, пока меня не подберёт какой-нибудь местный маньяк. Или пока меня не остановит полиция, привлечённая видом одинокой, оборванной женщины с дорогой сумкой.

Я закусываю губу до боли и, почувствовав, как ноги подкашиваются, разворачиваюсь и бреду обратно к дому. Усталость наваливается на меня, как товарный поезд, сминая последние остатки решимости. У меня ещё есть сутки. Двадцать четыре часа, чтобы набраться сил, чтобы придумать что-то. Может, я найду в старых конюшнях что-нибудь на колёсах. Велосипед. Скутер. Чёрт, сейчас я бы согласилась даже на украденную садовую тележку.

А пока мне нужно поесть и поспать. Нельзя строить планы побега, когда живот сводит от голода, а веки слипаются.

Наскоро набив желудок холодными остатками со вчерашнего ужина из холодильника, я возвращаюсь в свою комнату. Задергиваю тяжёлые шторы, погружая пространство в полумрак, и падаю на кровать, уставившись на шкатулку Бланш, которую поставила на прикроватную тумбочку. Все эти пакетики. Все эти шприцы. Чистые, блестящие иглы, которые только и ждут, чтобы их вставили в вену, чтобы впустить внутрь забвение.

Они оставили это здесь нарочно? Последний «подарок» для слуги, которая слишком много знала? Чтобы это выглядело, будто отчаяние и чувство вины довели меня до самоубийства — чистая, аккуратная развязка, без лишних вопросов и объяснений.

От этой мысли в горле встаёт ком, горький и плотный. Я переворачиваюсь на бок, прижимаю лицо к прохладной наволочке и, наконец, позволяю себе заплакать. Тихими, беззвучными рыданиями, которые сотрясают всё тело. Я плачу не за себя. Я плачу за Каллахана, который умер от передозировки, которую я ему ввела. Я плачу за Бланш, которая летит навстречу своей смерти на облаке фальшивой романтики, думая, что это любовь. Я плачу, потому что моя жизнь, снова и снова, катится в одну и ту же чёрную дыру, и я не могу ничего с этим поделать.

Я дрейфую в странном, болезненном состоянии между сном и бодрствованием, между жизнью и смертью, и мне кажется, что я слышу шаги. Но я списываю это на игру перевозбуждённого, измотанного разума. Пока матрас подо мной не сдвигается, не прогибается под новым весом.

Я думаю, что это галлюцинация. Плод моего страха. Но потом я чувствую горячее дыхание у себя на шее. Большие, тёплые руки на моей талии. Тепло чужого тела, прижавшегося к моей спине. Я замираю. Каждый мускул, каждое сухожилие напрягается до предела, готовое к прыжку, к борьбе. Сильные руки обхватывают меня, прижимают к твёрдой, мужской груди.

— Не плачь, — шепчет знакомый, низкий голос прямо у моего уха. — Всё в порядке. Теперь ты в безопасности. Я здесь.

По моей спине пробегают ледяные мурашки, а в голове происходит короткое замыкание. Это невозможно. Рочестер должен быть в отъезде. Он должен быть со своей новой женой, должен играть роль идеального мужа, должен планировать её похороны. Но это его руки. Его голос. Его тело, прижатое ко мне.

— Что... — у меня перехватывает горло, и слово выходит хриплым, разбитым. — Что ты делаешь?

— Я сказал, я здесь сейчас, — его губы касаются моего плеча сквозь тонкую ткань рубашки. — Я обеспечу твою безопасность. Никто больше не причинит тебе вреда.

В моей груди вспыхивает ярость — слепая, безумная, всепоглощающая. Этот больной, самодовольный ублюдок думает, что может запугать меня, запереть в сыром коттедже, жениться на другой, а потом тайком вернуться, чтобы удовлетворить свои извращённые потребности? Он что, думает, я такая же дура, как его жена? Такая же слепая и отчаянная?

Его эрекция — твёрдая, горячая, навязчивая — упирается мне в ягодицы. Отвращение поднимается по горлу, горькой волной. Грязный ублюдок. Грязный, эгоистичный убийца жены.

Рочестер прижимается ко мне ещё сильнее, и его пальцы, скользнув под пояс моих трусиков, находят мою киску. Жар, предательский и нежеланный, разливается у меня между ног, и я отстраняюсь, пытаясь вырваться. Он стонет, двинув бёдрами вперёд, его пальцы находят клитор и начинают водить по нему твёрдыми, неторопливыми кругами.

Моё тело, маленькая предательница, отвечает. Мышцы влагалища судорожно сжимаются, и кровь в жилах закипает от смеси ярости, всепоглощающего стыда и ненависти. В основном к себе. За то, что реагирую. За то, что моя плоть помнит его прикосновения, какими бы грязными они ни были. Я сжимаю челюсти до хруста, пытаясь вырваться из его железной хватки.

И в этот момент мои пальцы, беспомощно блуждавшие по простыне, натыкаются на край прикроватной тумбочки и находят то, что я оставила там. Один из шприцев Бланш. Холодный, гладкий, стерильный.

Не обращая внимания на то, как моё тело предательски откликается на его прикосновения, я зубами, резко и точно, стягиваю защитный колпачок с иглы. В темноте я нащупываю поршень.

Его губы приникают к моей шее сзади, а его толстый, набухший член прижимается к моим бёдрам с настойчивой силой.

— Ты вся мокрая для меня, — шепчет он, и в его голосе слышно грубое, животное удовлетворение.

Одним плавным, отработанным движением — тем движению, которое я совершала когда-то в другом месте, с другим человеком, — я втыкаю острую иглу в его руку, в то место, где его предплечье обхватывает мою талию, и сильно, до конца, нажимаю на поршень.

Он отшатывается со сдавленным, хриплым криком, убирая руку с моей промежности так резко, что кожа под его пальцами болит. Я скатываюсь с кровати, падая на пол, и тут же вскакиваю, разворачиваясь в боевую стойку, готовая драться за свою жизнь зубами и ногтями. Он поднимается, стиснув зубы, его тёмные глаза в прорезях лыжной маски широко раскрыты от неожиданности и боли.

Я отшатываюсь ещё на шаг, хватаю со столика тяжёлую серебряную шкатулку для украшений и замахиваюсь ею, как дубинкой, готовая размозжить ему голову.

Но вместо того чтобы броситься вперёд в ярости, он странно дёргается. Один раз. Другой. Потом третий. Его тело вдруг обмякает, теряя всякую координацию, и он падает навзничь на матрас, который жалобно взвизгнул под его весом.

— Ты ублюдок, — шиплю я, всё ещё сжимая шкатулку. — Ты больной, чёртов ублюдок.

Адреналин бьёт в виски. Я осторожно подбираюсь к кровати, всё ещё ожидая подвоха. Потом, решившись, я забираюсь на матрас, нависаю над его лежащим телом и с силой срываю с его лица лыжную маску.

И замираю. Ледяное, абсолютное недоумение парализует меня.

Мужчина под тканью — не Рочестер.

У него густая, тёмная борода, которой у Рочестера никогда не было. Черты лица грубые, незнакомые. Но что самое ужасное, самое необъяснимое — он улыбается. Кривая, бессмысленная, блаженная улыбка застыла на его губах, будто он видит самый прекрасный сон. И я никогда в жизни не видела его прежде.