ПЯТНАДЦАТЬ

На следующее утро я стою в душе, уперев одну ногу в холодный белый фарфор бортика. Тёплая вода стекает по телу, и на миг я могу представить себя в дорогом спа, а не в склепе с призраками. Пар клубится вокруг, и я жду привычного удара — тупой головной боли, мутного сознания, похмелья от несуществующего вина.

Но ничего.

Голова ясна, слишком ясна. Будто кто-то щёлкнул выключателем в моём мозгу, сняв пелену. Прошлая ночь не была галлюцинацией, не была плодом одиночества. Это доказывает синяк на моей лодыжке — он чертовски реален.

Тёмно-фиолетовые, почти чёрные отпечатки пальцев опоясывают кожу, как браслет из синяков. Их точно не было вчера. Я провожу по ним большим пальцем, надавливаю — резкая, чистая боль пронзает ногу, разливается жгучей волной по всему телу, заставляя прикусить губу до крови.

Он прикасался ко мне. Поклонялся моим ногам. А я… я умоляла о большем.

Моя киска сжимается при воспоминании: медленный, шершавый путь его языка по своду стопы. Горячая влага его рта, обхватившая каждый палец. Его стоны, вибрацией отдававшиеся в моей кости, будто он получал лучший минет в жизни, пока его бёдра судорожно бились о деревянный каркас.

Любая нормальная женщина была бы в ужасе. Травмирована. Уже строила бы планы побега.

А я стою под почти обжигающими струями и чувствую, как между ног снова становится влажно, предательски влажно, просто от одних воспоминаний.

Я хотела, чтобы он пошёл дальше. Хотела, чтобы эти губы, этот язык нашли другое, более жгучее место.

Я сильнее надавливаю на синяк, используя боль как якорь, чтобы вернуться в реальность. Это доказательство. Неопровержимое. Доказательство того, что в моей комнате был мужчина. Что он трогал меня. Ласкал. Оставлял на мне следы.

Вопрос: кто?

Мысли неизбежно возвращаются к мистеру Рочестеру. Потому что иначе — бессмыслица. Тот вызов в кабинет был игрой, проверкой границ. Он оценивал меня, как товар. Но стал бы этот стильный, выточенный из мрамора аристократ пробираться в комнату прислуги, чтобы сосать ей пальцы на ногах?

Может быть.

Богатые мужчины — самые извращённые. Гил обожал заполнять все мои дыры игрушками, пока трахал. А тот парень из Нью-Джерси, что подцепил меня в клубе, обернулся в кожу, надел на меня ошейник и водил по номеру отеля, как собаку, прежде чем кончить мне на спину.

Без предупреждения вода превращается в ледяную игольчатую струю. Живот сводит судорогой. Я с криком выскакиваю из душа. От шока соски затвердевают, больно упираясь в полотенце, когда я спешно заворачиваюсь. Даже сантехника в этом месте — пытка.

Я выбегаю из ванной, вся мокрая и дрожащая, отчаянно нуждаясь в тепле, и замечаю на полу у кровати новый сложенный листок. Дрожащими от холода и чего-то ещё пальцами я подбираю его. На этот раз почерк другой — не тот изящный, каллиграфический наклон, а более простой, неровный, будто его царапал тот, кто не дружит с пером.

«Мистер Рочестер просит вас спуститься к завтраку в столовую. Ровно в семь утра.»

Воздух застревает в груди. Вот и оно. Подтверждение, что прошлой ночью был не сон. Он, наверное, хочет «обсудить» наш ночной визит. А я понятия не имею, что, чёрт возьми, должна сказать. «Спасибо за поклонение ногам, босс. В следующий раз, может, попробуем что-то более… традиционное?»

Даже мысленная шутка отдаёт горечью. Ситуация чудовищна.

Я натягиваю чёрное платье, которое всё ещё душит грудь, вытираю волосы. Руки не слушаются, пуговицы не застёгиваются. После третьей попытки я сдаюсь. Пусть видит моё декольте. Пусть вспомнит, где должны были быть его губы прошлой ночью.

Мурашки бегут по рукам. Что со мной не так? Почему меня так влечёт к этим загадочным, опасным мужчинам?

К этому моменту я уже наизусть знаю планировку дома. Я спускаюсь в роскошную столовую с гигантским столом из красного дерева, за которым могут разместиться два десятка человек. Но сервировано только два места.

Утренний свет льётся через высокие окна, окрашивая серебряные приборы и хрустальные бокалы в жидкое золото. Я впитываю детали: безупречный фарфор, тяжёлые металлические колпаки, изысканный чайный сервиз. Слюнки текут, желудок урчит — после тех солёных, подозрительных бутербродов это выглядит как пир богов.

Сцена будто из старомодного романа, где героиня влюбляется в таинственного хозяина. Вот только я — беглянка с синяками на лодыжке и новообретённым фут-фетишем. Именно то, что нужно, когда надо сосредоточиться на выживании.

Я сажусь, ладони скользкие от пота. Кресло мягче, чем всё, на чём я сидела со времён пентхауса Гила. Салфетка — настоящий лён.

Аромат из-под серебряного купола заставляет меня чуть не застонать. Пальцы тянутся к нему, но я заставляю себя ждать. Рочестер, наверное, хочет поговорить о наших… «отношениях». Как вообще обсуждать секс с пальцами ног за завтраком? Делать вид, что ничего не было? Спросить, будет ли повтор?

Не успеваю я отрепетировать и первую фразу, как дверь с тихим щелчком открывается.

Входит мистер Рочестер — будто сошёл со страниц того самого романа. Тёмно-синий костюм облегает его атлетическое телосложение, подчёркивая ширину плеч и грудной клетки. Вместо галстука — широкий шёлковый платок. Он свежевыбрит, чёрные волосы слегка вьются у лба.

Он выглядит отдохнувшим. Удовлетворённым. Будто прошлой ночью получил именно то, что хотел.

А жаль. Потому что у меня — куча незаконченных дел и абсолютно сбитые с толку гормоны.

Я слежу за его грациозным движением по комнате. Воздух наполняется его запахом — кедр, дорогая кожа, что-то тёплое и мужское. Я вдыхаю глубже, втягивая его ауру в лёгкие. Под всей этой безупречной тканью скрывается мужчина с необузданной, тёмной похотью. Ту похоть, которую женщина вроде меня могла бы утолить… если бы дали шанс. Я уже вижу себя постоянной обитательницей этого поместья, защищённой от всех проблем, занятой только его удовольствиями.

— Доброе утро, мисс Берлингтон, — его голос, низкий и бархатный, разрезает тишину. Он садится напротив меня плавным, уверенным движением. — Хорошо спали?

Я впиваюсь взглядом в его черты, ищу хоть намёк, тень улыбки в уголках губ, намёк в глазах — что угодно, что выдавало бы его ночного двойника. Но его лицо — маска безупречного, холодного спокойствия.

— Не так хорошо, как хотелось бы, — отвечаю я, уклончиво.

Его губы изгибаются в едва уловимой, но от этого лишь более загадочной улыбке. — Тогда нам нужно придумать, как помочь вам спать лучше.

Мозг коротко замыкает. Он говорит об оргазмах или о снотворном? Потому что, судя по пульсации между ног, мне определённо не помешало бы первое. Чёрт, я бы предпочла, чтобы он закончил то, что начал.

— Спасибо, — пискляво выдавливаю я.

Он снимает серебряный колпак со своей тарелки, открывая идеальные яйца Бенедикт, которые выглядят так, будто их привезли из мишленовского ресторана. Я приподнимаю бровь. Может, миссис Фэрфакс годится не только для того, чтобы маячить в тенях.

Я следую его примеру. Под моим колпаком — то же самое. Он открывает второй — там фрукты, разложенные как натюрморт. Третий — пирамида воздушных, маслянистых круассанов, от которых пахнет раем. Я беру один — он ещё тёплый.

— Кофе? — он поднимает тяжёлый серебряный кофейник.

— Пожалуйста, — мой голос звучит как шёпот.

Он наливает. Аромат обволакивает. В последний раз я пила настоящий кофе в то первое утро, до того как миссис Фэрфакс стала призраком. С тех пор — только пакетики и горячая вода.

Он снимает пиджак, вешает на спинку стула. Под тонкой хлопковой рубашкой чётко проступают очертания бицепсов. Затем он переключает внимание на еду, отрезая кусочки с хирургической точностью. Мой взгляд прилипает к его предплечьям, к тому, как играют мышцы. К этим губам, которые я не могу не представлять себе уже в другом месте.

Стоит ли что-то сказать? Качаю головой про себя. В прошлый раз, заговорив первой, я получила урок. Это он начал игру. Пусть делает следующий ход.

Он ест с контролируемым, но ненасытным аппетитом — человек, который точно знает, чего хочет, и берёт это. Каждый кусок смакует. От того, как вилка касается его губ, у меня подкашиваются ноги.

Соски напрягаются под тканью, возбуждение сползает вниз, тёплое и непрошеное. Бог ты мой, я бы списала это на адреналин, если бы не знала правду.

Я видел, как мужчины жрали, как свиньи, чавкали, вытирали руки о штаны. Рочестер ест с такой же скоростью, но с изяществом хищника. Он глотает, и я заворожённо слежу за движением кадыка. Каково было бы покрыть эту шею поцелуями?

Он замирает, вилка на полпути ко рту, и смотрит на меня через стол. Его тёмные, бездонные глаза видят слишком много. Пульс бешено колотится в висках.

— Вы не голодны? — спрашивает он, и в голосе слышится лёгкая, опасная усмешка.

— Очень, — выпаливаю я и отрезаю кусок яйца.

Желток смешивается с голландским соусом. Блюдо божественно. Почему миссис Фэрфакс старается только когда он дома?

— Я хочу попросить вас об одолжении, — он откладывает вилку. Его взгляд приковывает меня к месту, будто я единственная женщина в мире.

В груди взрывается напряжение. Вот оно. Он признается. Спросит, можем ли мы сделать наши… занятия… более регулярными. Я уже вижу себя в шелковых ночнушках, порхающей по особняку днём и разделяющей его постель ночью.

Но что, если я ошибаюсь? У него было время проверить мою липу. Он может обвинить меня в чём-то отвратительном. Или просто приказать собирать вещи.

— Какое одолжение? — голос срывается.

— Состояние Адель ухудшилось за ночь, — лицо его становится серьёзным, но в глазах — ледяная гладь. — Миссис Фэрфакс отвезла её на материк, к специалистам.

Слова обрушиваются на меня, как удар ледяной воды. Миссис Фэрфакс уехала. С девочкой. Значит, я осталась одна. В этом поместье. С мистером Рочестером. И с тем, кто ходит по ночам.

— Вы… просите меня уехать? — вопрос вырывается прежде, чем я могу его сдержать, в голосе — чистая, животная паника. — Если нет ребёнка, за которым нужно присматривать…

Если няня не нужна, то и я не нужна. А если мне придётся покинуть остров — я кончена. Люди Джила найдут меня за день. Или ФБР скрутит в наручниках, и электрический стул станет не метафорой, а следующей остановкой.

— Как раз наоборот, — его голос мягок, как шёлк, но в нём нет тепла. — В отсутствие миссис Фэрфакс я надеюсь, что вы возьмёте на себя часть домашних обязанностей.

Облегчение накатывает такой волной, что кружится голова. Убежище ещё моё. Есть время.

— Конечно, — торопливо говорю я. — Всё, что нужно. С радостью помогу.

Он кивает. Улыбается холодно, но ничего не добавляет. Дыхание снова сбивается. Почему он не принимает моё согласие?

Я наклоняюсь вперёд, стараясь не выдавать отчаяния. — Я могу всё. Убирать, готовить… Я знаю основы, могу и что-то сложное, если будет рецепт.

В его глазах мелькает что-то — искра, тень интереса. — Тогда я с нетерпением жду, чтобы попробовать.

Мозг отключается. Киска сжимается. Каждый нерв оживает.

Он только что…

— Простите? — выдыхаю я.

— Вашу стряпню, — поправляет он, но в его взгляде тлеет тот самый огонь, двусмысленность, от которой кровь стынет и кипит одновременно.

А. Готовку. — Да, — делаю глоток кофе, обжигая язык. — Я не разочарую.

Он встаёт с той же змеиной грацией. Надевает пиджак — движение безупречное, элегантное, ничего общего с той тварью, что билась о мою кровать. Каждый его жест выверен, будто жизнь — шахматная партия, а он уже просчитал все ходы.

— Замечательно, — говорит он, отодвигая стул. — Тогда я оставлю вас осваиваться с новыми обязанностями.

Он выходит, оставляя меня наедине с бешено колотящимся сердцем и шлейфом его дорогого, мужского запаха.

Я сижу за столом, ошеломлённая, не в силах доесть этот роскошный завтрак. Пульс не унимается. Один короткий разговор — и я проделала путь от надежды до страха смерти и обратно. Но одна фраза не выходит из головы, крутится на повторе:

«Я с нетерпением жду, чтобы попробовать.»

Не мою еду. Не мои ноги. Меня.

Я смотрю на его пустой стул, пытаясь совместить этого холодного, сдержанного аристократа с тем отчаянным, благоговеющим зверем в маске. Пропасть между ними ошеломляет. Рочестер движется по миру как его законный владелец. Тот, в моей комнате, был голоден. Лишён всякого самообладания. Почти религиозен в своей нужде.

Один ли это человек? Или я так жажду ответов, что выдумываю связи?

Может, изоляция свела меня с ума. Может, я сочиняю сложные фантазии, чтобы заполнить пустоту.

Но синяки на лодыжке — настоящие. Как и память о его языке. Значит, мужчина был. Тот, что оставил первую записку. Вопрос — кто?

Поев, я отношу посуду на кухню, всё ещё в попытках найти ответы.

В раковине — гора грязной посуды. Миссис Фэрфакс, видимо, уезжала в спешке.

А на столешнице у полки со специями лежит что-то новое. Ещё один листок, с неровным краем, будто вырванный из блокнота.

Он лежит идеально ровно, будто его вымеряли линейкой.

Я подхожу, хмурясь.

Почерк неразборчивый, корявый, будто писал человек в ярости или в спешке. Вверху — моё фальшивое имя: Аннализа Берлингтон.

А под ним — список.

1. Собрать свежие яйца – остерегаться петуха.

2. Разделать тушку кролика для рагу (холодильник, полностью обвалять).

3. Начистить до блеска окна в западном крыле (лестница в садовом сарае).

4. Смазать маслом все дверные петли (начать с гостевых комнат).

5. Прокипятить постельное бельё – использовать медный таз в подвале.

6. Заменить бельё в гостевых комнатах на первом этаже.

7. Подмести и вымыть полы в большом фойе.

8. Расставить свежие цветы в главном зале.

9. Протереть рамы всех портретов.

10. Прочистить камины в гостевых комнатах (проверить на гнёзда).

11. Выбить ковры в коридорах и гостевых (верёвка за домом).

Список продолжается. И продолжается. У каждого пункта — пустая галочка. Это детально, продуманно, будто кто-то копил эти поручения неделями, ждал этого момента.

Челюсть отвисает. «Не знала, что меня нанимали горничной.»

Это не «небольшая помощь по дому», о которой он говорил. Это — полный перечень рабского труда. Чистка каминов? Разделка кролика? Что дальше — чистить конюшни?

Я понятия не имею, как готовить кролика. Никогда не видела «медный таз». И кто, чёрт возьми, предупреждает о петухе, как о сторожевом псе?

Но какой у меня выбор?

Я складываю бумажку и засовываю её в карман. Похоже, меня приучают к покорности. И начинают с самого низа.