ТРИНАДЦАТЬ

Несколько часов спустя какой-то звук вырывает меня из глубин тяжёлого, неестественного сна. Не громкий — тихий, чёткий скрежет металла по дереву. Я резко открываю глаза в кромешной темноте, и сердце взрывается бешеным, животным стуком ещё до того, как мозг успевает осознать, что это значит.

Он снова здесь.

Человек в маске стоит в дверном проёме, его силуэт вырисовывается в полосе лунного света, падающего с балкона. Холодный пот проступает на лбу, по спине, под грудью. По коже бегут мурашки, мелкие и острые, как иглы. Воздух вырывается из лёгких с хрипом, будто я проглотила осколки стекла. Он заполняет собой пространство, кажется нечеловечески огромным, заслоняя собой весь мир за спиной.

Я лежу неподвижно, ожидая привычного сценария. Он будет стоять и смотреть, пока я не закричу или не лишусь чувств, питаясь моим страхом, как тёмным нектаром. Мышцы напрягаются, готовясь выдержать ещё одну безмолвную пытку, пока он не растворится в тени сам по себе.

Но что-то не так.

Воздух в комнате изменился — стал гуще, тяжелее, заряженным.

И тут меня словно бьют под дых осознанием.

Я помахала ему в ответ.

Паника, холодная и липкая, сжимает горло, не отпуская. Воздух становится разрежённым, кончики пальцев немеют. Я плохо соображала. После того унизительного разговора с мистером Рочестером, после этого отчаяния… когда человек в маске помахал, я подняла руку. Ответила. Дала ему молчаливое разрешение. Согласилась на его извращённую, немую игру.

Он здесь, чтобы потребовать свой выигрыш?

Когда он делает шаг вперёд, пульс учащается до бешеной, болезненной дроби. Маньяк в маске действительно входит в мою комнату. Половицы скрипят под его весом — низкий, угрожающий звук, от которого по коже бегут мурашки, сплетая воедино леденящий ужас и стыдное, острое предвкушение.

Всё не так, как раньше. На этот раз он не плод моего воспалённого воображения. На этот раз он реален. И он пришёл за мной.

Он приближается, и я вздрагиваю всем телом, простыня шелестит подо мной.

Дерьмо. Что, чёрт возьми, я наделала?

Его плечи расправляются, широкая грудь поднимается и опускается в полутьме, наполняя комнату тяжёлым, взволнованным дыханием. Моё сердце колотится о рёбра с такой силой, что я издаю глухой стон. Этот звук, собственный звук моего страха, отдаётся в ушах, будоража каждое нервное окончание, зажигая низкий, тёмный огонь глубоко внутри.

Я помахала. Это было, по сути, приглашением.

Я хватаю край простыни и прижимаю её к груди, как жалкий, бумажный щит.

Хочу зажмуриться, заставить его исчезнуть, но взгляд прикован к этой маске. Чёрная ткань плотно облегает его лицо, не оставляя ни единой щели. Я не вижу глаз. Не могу сказать, кто там: сам Рочестер, его шофёр, садовник или чужой психопат, приплывший с материка, чтобы выпотрошить меня, как рыбу.

Он движется вперёд, и каждый его шаг — это гвоздь в крышку моего гроба. Может, это и есть наказание. За убитого полицейского. За побег от мужа-извращенца и его отпрысков. За то, что осмелилась думать, будто могу убежать от Гила и его палачей.

Человек в маске останавливается у изножья моей кровати и смотрит на меня сверху вниз, как на добычу, упавшую в капкан. Я замираю, тело каменеет. Тишина между нами натягивается, тонкая и звонкая, как струна перед разрывом. Меня бросает в холодный пот. Грудь вздрагивает от коротких, поверхностных вдохов, которые не доходят до лёгких.

С глухим стоном он упирается бёдрами в деревянный каркас кровати, и вся конструкция содрогается от силы его толчка. Все инстинкты кричат беги. Но куда, чёрт возьми? На балкон — в ночь? Со скалы — в море? В тот жуткий, молчаливый лес? Он настигнет меня с первого же шага. Эта комната — клетка, а его огромное тело загораживает единственный выход.

— Кто вы? — слова вырываются шёпотом, хриплым от напряжения.

Ответа нет. Только эти бёдра, трущиеся о дерево в ритмичном, навязчивом движении.

— Мистер Рочестер? — голос срывается, выдавая надежду, которой быть не должно.

По-прежнему ничего.

Горло сжимает спазм. Кровать скрипит под его напором. Его молчание хуже любой угрозы. Если бы он заговорил, я бы хотя бы узнала, с каким монстром имею дело. А так… это как быть преследуемой призраком, тенью без лица.

Но что-то тёмное поднимается во мне, прорываясь сквозь страх. Та же самая часть, что не дрогнула, когда руки мужа сомкнулись на моём горле. Когда я схватила тяжёлый чугунный подсвечник и дала понять, что больше не потерплю его прикосновений. Та часть, что знает, как выживать в мире, полном хищников, — не как жертва, а как равный хищник.

Если он собирается причинить мне боль, я не сдамся безмолвно.

Я опускаю простыню, обнажая разорванный лиф ночной рубашки. Ткань тонкая, почти прозрачная, в лунном свете она ничего не скрывает. Холодный сквозняк обдувает кожу, и соски затвердевают, выступая сквозь материю. Его движения на мгновение замирают. Воздух наполняется его глубоким, животным стоном — таким низким и вибрационным, что я чувствую его в костях.

Дыхание учащается. Я сжимаю зубы, готовя мышцы.

— Чего ты ждёшь? — говорю я, встречаясь с ним взглядом сквозь непроницаемую маску. Голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Покончи с этим.

Он бросается вперёд.

Движение настолько резкое и стремительное, что сердце падает в пятки. Задыхаясь, я тянусь к изголовью, инстинктивно ища опору, в тот самый момент, когда он срывает с меня простыню, обнажая бёдра. Я сжимаюсь в комок, но он быстрее.

Его огромная рука в перчатке обхватывает мою лодыжку. Кожаная перчатка, холодная и грубая, смыкается, как кандалы.

— Что ты… — начинаю я, но он уже тянет.

Он тащит меня к изножью кровати. Я падаю на спину, ударяюсь головой о подушки, и губы раздвигаются в беззвучном крике. Затем он подносит мою ногу к своему лицу.

Что. За. Настоящее. Блядство?

Наклонив голову, он изучает мою ступню, словно это редкий артефакт, священная реликвия. Его горячее дыхание обжигает свод стопы через щель в маске, заставляя пальцы рефлекторно сжиматься. Пульс между бёдер учащается, превращаясь в настойчивый, влажный стук. Затем он высовывает язык и быстрым, шершавым движением проводит им по коже.

Я вздрагиваю, но вторая его рука обхватывает лодыжку, удерживая ступню на месте с железной силой. Лёгкие замирают, когда он делает это снова, проводя языком от пятки до кончиков пальцев, медленно, вкушая.

Ощущение поднимается вверх по ноге — горячая, сладкая волна — и оседает глубоко в животе, в самой киске. Бёдра дёргаются назад, но его хватка только усиливается, неотвратимая, как стальная ловушка.

— Что ты делаешь? — шепчу я. Даже в ошеломлении голос звучит слишком хрипло, слишком возбуждённо.

Не обращая внимания, он проводит губами по подушечке ступни, его язык вырисовывает влажные, сложные узоры. Затем он берёт мой большой палец в рот и сосёт.

Жар его рта, влажность, давление — это вызывает такой внезапный, шоковый прилив ощущений, что я задыхаюсь. Это не боль. Это волна неожиданного, извращённого удовольствия. Я извиваюсь на спине, сжимая бёдра, пока он сосёт мой палец, словно это леденец, а его глубокие, полные наслаждения стоны пронзают меня насквозь, ударяя прямо по всем чувствительным точкам. Я дёргаю бёдрами, пытаясь создать хоть какое-то трение, но он отпускает палец с тихим, влажным хлопком. И как раз когда я думаю, что он перейдёт выше, к икре, он принимается за следующий палец. И за следующий. Как будто у каждого — свой уникальный вкус, достойный внимания.

Мой клитор пульсирует в такт его движениям. Пульс между ног становится громче, настойчивее. Киска сжимается впустую, и я чувствую, как становлюсь мокрой, по-настоящему мокрой, предательски влажной.

Это полный бред. Я должна закричать, позвать миссис Фэрфакс. Ударить его. Вместо этого я безвольно раскинулась на матрасе, будто его рот уже там, где мне нужно, будто каждый облик моего пальца — это ласка для клитора.

Его дыхание становится тяжелее, прерывистее. Он отпускает последний палец и покрывает внутреннюю сторону моей лодыжки поцелуями, его язык скользит по тонкой коже, словно он вкушает что-то священное, запретное. От каждого прикосновения по ноге пробегают искры, а от каждого облизывания киска отвечает глухой, ноющей пульсацией.

Я откидываюсь на подушки, грудь быстро вздымается и опадает. Руки впиваются в матрас так сильно, что кажется, я вырву пружины.

Ритм, который он задаёт, — это язык, дыхание, посасывание, поглаживание. Будто я — инструмент, а он виртуоз, извлекающий из меня постыдную, стонущую музыку. Между циклами он что-то шепчет — низко, хрипло. Я не разбираю слов, но в них слышится отчаяние. Благоговение. Будто он поклоняется не мне, а части меня.

Мои бёдра продолжают мелко, судорожно двигаться, тщетно ища облегчения. Соски ноют и трутся о грубую ткань рубашки, а влага стекает по внутренней стороне бедра. Я никогда не знала, что ступни могут быть такими… подключёнными. Будто все нервы ведут прямиком туда, в самый эпицентр жара.

Он переходит на другую ногу, его язык неторопливо обводит контур большого пальца. Новая, ещё более мощная волна удовольствия разливается по бёдрам, и от неё спина выгибается дугой, отрываясь от матраса.

— О, Боже, — выдавливаю я, и слова рвутся из горла, хриплые и незнакомые.

Он ударяет бёдрами о каркас кровати, раскачивая её мощными, ритмичными толчками. Он берёт мой палец глубже в рот, и я клянусь, чувствую лёгкое давление его зубов через перчатку. От этого лёгкого, потенциально опасного ощущения всё внутри сжимается в тугой, горячий узел.

Все следы страха растворяются, сменяясь одной острой, всепоглощающей потребностью. Потребностью в том, чтобы эти сильные руки раздвинули мои бёдра. Чтобы этот язык, такой умелый и жадный, нашёл другую, более жаждущую часть меня.

Я приглашающе откидываю свободную ногу, открываясь ещё больше. Мне уже всё равно, кто он — шофёр, садовник, сам хозяин дома. Я не в состоянии справиться с этим желанием, оно слишком велико, слишком властно. Но когда он не поддаётся на провокацию, я в отчаянии вскрикиваю, и он отвечает ещё одним глубоким, горловым стоном. Звук такой громкий, что должен разбудить весь дом. Но мне уже всё равно.

Он снова проводит губами по своду стопы, его язык вырисовывает там круги, словно запоминая каждый миллиметр на вкус. Его хватка на лодыжке становится ещё более властной, собственнической.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я. — Пожалуйста, мне нужно… больше.

Я приподнимаю бёдра, подставляя ему свою киску, ту самую пульсирующую, мокрую пустоту. Надеюсь, он поймёт. Надеюсь, он наконец поднимется выше, проникнет языком туда, где я действительно горю.

Но он не поднимается. Просто подносит мою ногу ещё ближе к своему рту и начинает поклоняться ей заново, с удвоенной, яростной жаждой.

Внезапно всё его тело напрягается, вжимаясь в деревянный каркас кровати. Его дыхание становится прерывистым, отчаянным. Он стонет снова — долго, протяжно, — и я наконец понимаю, что происходит.

Он кончает. От поклонения моим ногам. Он трахает каркас моей кровати, а сам сосёт мои пальцы, будто это самый эротичный акт в его жизни.

Моя киска отвечает дикой, безумной пульсацией, пустая и ноющая до боли. Зачем? Зачем ему трахать кусок дерева, когда я здесь, мокрая и готовая, раздвинутая перед ним?

Его тело вздрагивает в последней судороге, затем замирает. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга в полумраке, наши прерывистые вздохи сливаются в один странный, интимный хор. Затем он медленно, почти бережно опускает мою ногу на матрас, словно кладёт на алтарь драгоценную реликвию.

Выпрямившись, он отходит от кровати и направляется к двери. Не оглядываясь, не сказав ни слова, он исчезает в чёрном прямоугольнике коридора.

Я лежу, раскинувшись на смятом матрасе, ночная рубашка задралась до живота, ноги всё ещё раздвинуты. Ступня покалывает, будто после ожога, от памяти его губ и языка. А киска… киска ноет тупой, неутолённой болью, влажная и предательски пустая.

Что, чёрт возьми, только что произошло?

Я сжимаю ноги, ненавидя эту липкую влажность между ними, ненавидя своё тело за этот отклик, ненавидя себя за тихое, тёмное разочарование, что он не пошёл дальше.

Он вернётся завтра вечером. В этом нет сомнений. И я даже не знаю, смогу ли я, если он вернётся, сказать ему, чтобы он остановился.