ОДИННАДЦАТЬ

Десять минут спустя я стою перед кабинетом в восточном крыле, ладони скользкие от липкого, холодного пота. Пульс отдаёт не только в висках, но и глубже, ниже — настойчивый, предательский стук, эхом разносящийся прямо к влажному, пробуждающемуся клитору. Месяц одиночества — это пытка, от которой разум сходит с ума, рисуя дюжину грязных, отчаянных сценариев: красивый вдовец признаётся в своей преданности, приглашает меня сесть к нему на колени, или, что более вероятно, приказывает наклониться над его массивным столом для его жестокого, стремительного удовольствия.

Видит Бог, прошла вечность с тех пор, как ко мне прикасалась мужская рука. Иногда я ненавижу себя за эту неукротимую, дикую тягу, за то, как она мной правит. Но именно эта сексуальность, эта способность чувствовать и отдавать, держала меня на плаву все эти годы. Слишком поздно что-то менять. Это моя кожа, моя кровь, моё проклятие.

Через секунду моя киска становится гладкой, влажной и настойчивой, требуя, чтобы я флиртовала с мистером Рочестером. Стыд, острый и едкий, разливается по венам, как кислота. Почему мое тело решает пробудиться именно сейчас, именно здесь, перед лицом такой холодной, непроницаемой власти?

Я крепко сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони, заставляя себя дышать. Это всего лишь встреча. Ничего больше. Или, возможно, известие о том, что девочка умерла от тифа. Жаждущая сучка внутри меня продолжает нашептывать, что мистер Рочестер вызвал меня сразу после той записки. Таинственной, написанной от руки. Теперь я представляю его тем мужчиной с лужайки. Тем, что преследует меня во снах, тяжело дыша и совершая свои толчки, скрываясь за маской.

Чёрт. Мне правда нужно потрахаться. Или найти что-то достаточно острое, жестокое, чтобы заглушить эту неутолимую, сжигающую изнутри потребность.

Движение за дверью — едва уловимый скрип пола — отрывает меня от этих мыслей. Я расправляю плечи, поднимаю руку и стучу костяшками пальцев по твёрдому дереву.

— Войдите.

Его голос низкий, бархатный, проникающий сквозь дверь и впивающийся прямо в живот. Мои бёдра инстинктивно сжимаются, пытаясь подавить внезапную, горячую волну. Подавив дрожь вдоха, я вхожу.

Кабинет отделан тёмными деревянными панелями, пахнет старыми книгами, кожей и сухим, холодным пеплом. Кожаные переплёты рядами уходят к потолку. В центре — огромный письменный стол из красного дерева, заваленный бумагами, где среди них лежит старая перьевая ручка, всё ещё влажная от чёрных, как ночь, чернил.

Но кресло за ним пусто.

Я делаю шаг внутрь, вытирая ладони о грубую шерсть платья.

— Здесь… кто-то есть? — мой голос звучит слишком громко, эхом отражаясь от высоких стен.

Тишина в ответ — густая, давящая. От неё по спине пробегает холодная дрожь.

Я поворачиваюсь, осматривая комнату, пока взгляд не натыкается на глубокую нишу между двумя высокими книжными шкафами — слепое пятно, невидимое от двери.

За небольшим письменным столом, спрятанным в тени, сидит мистер Рочестер. Он не поднимает глаз, продолжая выводить что-то на бумаге старой авторучкой. Свет настольной лампы золотит его тёмные волосы, выхватывает из полумрака резкую линию скулы, напряжение в челюсти. Когда он концентрируется, под гладкой кожей лица играют мускулы. Он суров, задумчив, погружён в себя. Как может один человек быть настолько невыносимо, опасно красивым?

Я жду, когда он поднимет на меня взгляд. Чтобы заметил. Но он лишь отрывистым жестом указывает на маленький деревянный табурет перед своим столом, не отрываясь от строк.

— Садитесь.

В животе всё сжимается в ледяной комок. Я едва сдерживаю волну разочарования. Неужели я ожидала, что он посмотрит на меня с тем же огнём, что и у обрыва? Возможно. Да. Я подхожу к табурету, специально позволяя каблукам отчётливо стучать по паркету. Большинство мужчин подняли бы глаза, оценили бы игру. Он ведёт себя так, будто женская компания для него — пустой звук, пыль на книгах.

Я сажусь. Табурет низкий, я оказываюсь ниже его, вынуждена смотреть снизу вверх. Это унизительно. Я подыгрываю. Ткань платья натягивается на коленях, обнажая бёдра. Один взгляд на него говорит мне: он либо совершенно равнодушен, либо мастерски нагнетает напряжение, доводя его до невыносимой точки.

От раздражения я сжимаю челюсти. Если бы он хотел, чтобы я встала на колени, мог бы просто приказать. И, возможно, именно это пугает больше всего — его абсолютное, ледяное самообладание.

Прочистив горло, я поправляю вырез, расправляю плечи, расставляю ноги чуть шире, принимая позу, которую когда-то считала уверенной.

Он продолжает писать.

Молчание тянется, растягиваясь и перетирая мои последние нервы. Он настолько поглощён работой, что от этого по коже бегут мурашки. Я ёрзаю на неудобном сиденье, скрещиваю и раздвигаю ноги. Скриплю зубами. Если он был так занят, зачем вызывал? Может, из-за того, что я преследовала садовника? Шпионила за коттеджем? Возвращалась к утёсу? Не может быть из-за попытки поговорить с девочкой. Он бы сказал раньше.

— Мистер Рочестер…

— Одну минутку, — отрезает он, и в голосе нет нетерпения, только холодная констатация.

Я сдерживаю вздох, ненавидя себя за то, что заговорила первой. Теперь я жду, делая вид, что мне всё равно. Мужчина передо мной — не тот, что говорил мне чувствовать себя как дома.

Проходят минуты. Я сжимаю кулаки, чтобы не начать барабанить пальцами. Наконец, не поднимая глаз, он произносит:

— Устроились? — голос бесстрастный, будто он спрашивает о состоянии камина. — Как вам новая должность?

Я наклоняюсь вперёд, понижаю голос до придыхания, привычного для спальни. — Всё прекрасно. Хотя, должен признаться, чувствую некоторую… изоляцию.

— М-м-м, — он делает пометку на полях.

— Миссис Фэрфакс упоминала, что в поместье только вы двое. Но я видела мужчину…

— Как давно вы здесь? Две недели? — перебивает он.

— Три, — отвечаю я, и в животе всё падает, когда я представляю, что он скажет: «Вы больше не нужны».

Самым игривым, насколько способна, тоном я спрашиваю: — Эдвард, это тот момент, когда вы решаете, оставлять меня или нет?

Он откладывает ручку и, наконец, поднимает на меня глаза. Его тёмный взгляд скользит по моему лицу с холодной, клинической оценкой, будто я экспонат под стеклом. Холодок пробегает по спине.

— Вас наняли ради ребёнка, а не ради меня.

Слова бьют, как пощёчина. Моя шаткая уверенность рушится. Вот тебе и растопить лёд кокетством. Я перехожу к безопасному. — Когда я увижу Адель? Ей уже лучше?

Мистер Рочестер складывает руки на столе, изучая меня. — На это нужно время.

— Я видела её в окне, — давлю я. — Но она не машет в ответ. Знает ли она, что я здесь ради неё?

— Трудно сказать, — его тон задумчивый, почти философский, будто мы обсуждаем судьбу, а не его больную дочь.

Я давлю сильнее. — Её осматривал врач? Тиф опасен. Прошёл почти месяц, а…

— Миссис Фэрфакс заботится о ней, — в его голосе звучит окончательность.

Тишина повисает между нами, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов и громким стуком моего сердца. Я бы спросила, зачем он привёз меня сюда, зная, что ребёнок болен, но если он прикажет уйти — я в полной жопе.

И всё же что-то не сходится. Никто не нанимает няню для заразного ребёнка, с которым нельзя контактировать. Я не видела признаков врача, лекарств, ничего.

Взгляд мистера Рочестера, быстрый, как удар змеи, опускается к моему декольте. Это не похотливый взгляд. Это холодная инвентаризация, каталогизация достоинств.

Дыхание застревает в груди. Я выпрямляюсь, не в силах понять, хорошо это или плохо.

Он встаёт. — Спасибо. На этом всё.

Внутри всё обрывается. Подождите. И всё? Я подаюсь вперёд. — А другие сотрудники? Кто был тот мужчина? И куда миссис Фэрфакс уходит днём? Я не видела её с тех пор…

— Мисс Берлингтон. — Его голос режет мои вопросы, как лезвие. — Вы свободны.

Эти слова ранят глубже, чем должны. Меня преследовали, бросали, втягивали в убийство. Но никогда — никогда — не выгоняли, как слугу.

Он смотрит на меня сверху вниз, его черты остры, нетерпеливы. Повторять не придётся.

Я поднимаюсь с табурета на ватных ногах, разглаживаю юбку, встречаю его ледяной взгляд и направляюсь к двери. Было глупо надеяться на общение. Такие мужчины не заинтересованы в общении. Даже если бы были, это длилось бы не дольше, чем нужно, чтобы сперма остыла.

Когда моя рука уже на ручке, он окликает: — Мисс Берлингтон. Ещё кое-что.

Я оборачиваюсь, и в груди трепещет пойманная птица надежды.

— Обращайтесь ко мне «мистер Рочестер» или «сэр». Мы не знакомы.

Последняя искра надежды гаснет в мучении. — Конечно, мистер Рочестер.

Я выхожу, сохраняя остатки достоинства, но воздух в доме стал холоднее, тяжелее. Коридоры длиннее, тени — гуще. Каждый портрет на стене, кажется, осуждает мою наивность.

К тому времени, как я поднимаюсь на второй этаж, я спрашиваю себя: зачем, чёрт возьми, он вообще вызывал? Или мне показалось, что его взгляд задержался на моей груди? Наверное, я так отчаянно жажду мужского внимания, что принимаю безразличие за интерес.

У двери моей комнаты стоит тарелка. Ни подноса, ни приборов. Два ломтя хлеба, кусок тёмного, пересоленного мяса, маринованный огурец и крошка масла. Еда от миссис Фэрфакс становится всё проще, словно я заключённая, которую кормят через щель.

Со вздохом я заношу её в комнату, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Сбрасываю туфли. Сегодняшний вечер не был ужасен. Он даже не был привлекательным. Но никто не влюбляется так стремительно, как беглец, которому больше некуда идти.

Я отношу еду к столику у окна, складываю мясо в подобие сэндвича, прокручивая в голове каждую секунду встречи. Его отстранённость. Клиническую оценку моего тела. Взгляд, которым он смотрел на меня, будто на вещь, которую нужно внести в каталог и забыть.

Может, после убийства я потеряла хватку. Может, никогда и не была особо привлекательной. В ночь, когда я встретила Гила, мне был нужен его босс. Но Гил увёл меня в кладовку и заставил почувствовать себя динамитом. Теперь ясно — мной манипулировали. Влиятельные мужчины, кажется, невосприимчивы к тому, что я продаю.

Я откусываю кусок сэндвича. Мясо слишком солёное, с металлическим привкусом. Я запиваю водой из кувшина, глотаю ещё и ещё. К тому времени, как заканчиваю, веки наливаются свинцом, а желудок каменеет.

Резкий стук в окно заставляет меня замереть со стаканом у губ.

Затем ещё один — чёткий, как удар камешка о стекло.

Пульс взрывается, тело наливается лихорадочным предвкушением. Я ставлю стакан на пол и крадусь к балконной двери босиком.

Сквозь стекло я вижу его. Мужчину в маске. На том же месте, что и в первую ночь. Лунный свет заливает сад, превращая мир в серебро и чёрный бархат. Он смотрит на меня. Неподвижный. Терпеливый, как сама смерть.

Затем он машет рукой.

На этот раз я не медлю. Я поднимаю руку и машу в ответ.

Он слегка покачивается на каблуках, и даже сквозь маску я чувствую его довольство. Затем он манит меня — медленно, властно, перчаткой. Когда я не двигаюсь, он изображает, как поворачивает ключ в замке.

Паника, острая и электрическая, пронзает меня насквозь. Я отступаю от окна, сердце колотится как бешеное. Что, чёрт возьми, я делаю? Чего он от меня хочет?

Я дёргаю шнур, и тяжёлые портьеры смыкаются, отрезая вид. Беру стакан, выпиваю остатки воды. Что за чёрт?

Убедившись, что дверь заперта, я раздеваюсь, ложусь в постель, натягиваю одеяло до подбородка. Не то чтобы оно могло защитить от игры, в которую, кажется, я только что согласилась сыграть. Но я сдаюсь.

Даже зажмурившись, я чувствую его присутствие на лужайке. Наблюдающего. Ждущего. Он хочет, чтобы я открыла дверь. А тот низкий, тёмный пульс между ног нашептывает, что я хочу пойти к нему больше, чем хочу оставаться в безопасности.