СЕМЬ

После завтрака в желудке зашевелилась тяжелая, маслянистая тошнота. Может, это мысль о заразной лихорадке, витающей где-то в стенах этого дома. Или предательски прогорклый привкус масла, прилипший к нёбу. Но что-то гнало меня прочь из этих каменных стен, втягивало на свежий, солёный воздух. Я выскользнула через кухонную дверь на просторное каменное патио.

Утреннее солнце, бледное и водянистое, пробивалось сквозь клочья тумана, подсвечивая ухоженные сады, которые геометричными террасами спускались к чёрной линии леса. Но не это манило. Издалека, сквозь тишину, доносился низкий, непрерывный рёв — гулкий, животный, от которого вибрировала не только грудь, но и кости. Я не видела океана, но он звал меня, как древняя, беспощадная сирена.

Я пошла по узкой гравийной тропинке, петляющей между живыми изгородями, подстриженными с такой безупречной жестокостью, что они напоминали очертания тюремной решётки. С каждым шагом воздух становился тяжелее, насыщеннее солью, а рёв нарастал, пока не начал глушить собственные мысли, забивая уши своим монументальным шумом.

Тропинка привела меня к разрыву в зелёной стене, и прежде чем я успела осознать, куда ступаю, мир передо мной обрушился.

Я не подозревала, что в поместье Рочестер есть собственный утёс. Чёрная, мокрая скала обрывалась прямо у моих ног, уходя в пугающую, бездонную глубину. Далеко внизу белая пена, бешеная и яростная, разбивалась об острые, как клыки, камни, и от этого зрелища всё внутри переворачивалось. Ветер, свирепый и неумолимый, рвал на мне волосы, швырял их в лицо, принося с собой не просто запах соли, а дыхание чего-то древнего, дикого и абсолютно безразличного. Оно было так похоже на призрак свободы, что становилось страшно.

Вдыхая этот густой, солёный воздух полной грудью, я сделала шаг вперёд, затем ещё один, пока пальцы босых ног не свесились в пустоту над пропастью. Всего один шаг. Один неверный вздох. Вот и всё, что нужно.

Волны внизу были слепы и безжалостны. Они с рёвом бились о скалы, снова и снова, с тупой, механической силой, словно пытались раскрошить сам остров, раздробить его в мелкую крошку и унести в свою бездну.

Кто бы мог подумать, что я окажусь на краю света? Кто бы мог подумать, что мне придётся бежать во второй раз? Эта мысль жалила, как оса. В шестнадцать, сбегая из дома брата Мэтью, я была уверена, что наконец нашла путь к настоящему счастью — тому самому, о котором родители твердили, что оно греховно. Тогда не имело значения, что я бросала всё позади. Или что возвращение означало бы для меня верную смерть. Я рисовала в воображении свободу, приключения, даже любовь.

Первые месяцы в Бомонт-Сити казались волшебными. Да, мне приходилось развлекать толпы мужчин, но быть содержанкой было в тысячу раз лучше, чем женой. Я думала, что начинаю с чистого листа.

Но я вернулась к тому же самому. Прячусь в чужом доме, вздрагиваю от каждой тени, выдаю себя за другую.

Ветер усилился, завывая в ушах. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Внизу, в клубящейся белой пене, что-то тёмное беспомощно покачивалось на волнах.

Может, коряга. Может, клубок водорослей.

А может, тело. Вроде того, что я оставила позади.

Я наклонилась вперёд, цепляясь взглядом за этот тёмный комок. Волны подхватывали его, швыряли о камни с глухим, далёким стуком, затем откатывались, унося обратно в зелёную пучину, прежде чем с новой силой выплюнуть на берег. После нескольких таких бросков объект исчез, поглощённый пеной.

Дыхание спёрло в горле. Неужели всё так плохо? Неужели я просто позволю этому морю забрать меня?

Перед глазами всплыло лицо Гила. То, как он смотрел на меня в последний раз — словно на мусор, после того как его босс вышвырнул меня за дверь. Как он снова и снова выбирал их, а не меня, несмотря на все шепоты в темноте, на все пустые обещания.

Я сделала ещё один, неуверенный шаг вперёд, почти заворожённая этим бездонным, яростным хаосом внизу. Может, там и правда будет лучше. Среди холодных скал и солёной воды. Тогда не пришлось бы больше бежать. Лгать. Оглядываться.

— Что ты делаешь?

Голос рассек воздух позади меня, острый и чёткий, как лезвие бритвы. Я резко обернулась, и сердце ударило в грудную клетку с такой силой, что в глазах потемнело.

Эдвард Рочестер стоял в проходе между живыми изгородями, руки за спиной. Солнечный свет серебрил проседь на его висках, отчего глубокие тёмные глаза казались ещё более пронзительными. Он смотрел на меня с такой невероятной интенсивностью, что во рту мгновенно пересохло. При дневном свете он казался ещё более монументальным — его резкие, аристократические черты и скрытая под дорогим костюмом сила дышали абсолютной, неоспоримой властью.

Дыхание участилось — от шока, от внезапности его появления. Но в основном от того, как эта власть, запечатлённая в мраморе его лица, отзывалась во мне низким, тёмным гулом.

— Я просто… — я провела языком по пересохшим губам, и его взгляд, тяжёлый и неотрывный, проследовал за этим движением. — Просто любовалась видом.

— Я знаю, что ты делала.

Страх, острый и ледяной, пронзил меня насквозь. Пальцы похолодели. Неужели он уже знает? О полиции? Об убийстве?

— Что ты имеешь в виду? — слова вырвались сдавленным, паническим шёпотом.

Он сделал шаг вперёд, и ветер донёс до меня его запах — тот самый дорогой, пряный одеколон, от которого когда-то подкашивались ноги. — Я стоял на этом самом уступе, когда умерла моя жена. Хотел размозжить голову о камни и покончить со всем этим.

— Нет… — я замотала головой, пытаясь отрицать то, что он на самом деле сказал, но он поднял руку, и на его губах появилась мягкая, печальная улыбка.

— Горе заставляет думать о том, о чём не стоит. Уверяю тебя, я не осуждаю.

Плечи бессильно опустились от волны облегчения, такой сильной, что закружилась голова. Почему мой первый порыв — всегда ожидать разоблачения? — Как ты… — я с трудом сглотнула, пытаясь вернуть голос. — Как ты справился? С потерей?

Что-то промелькнуло в его глазах — тень глубже, чем просто боль. — Селин не хотела бы, чтобы я горевал вечно. Она говорила, что время может исцелить даже самое разбитое сердце.

Он поднес ладонь к груди, прямо к тому месту, где должно биться сердце. Мой собственный пульс отозвался учащённым стуком. Этот жест — точная копия того, что сделал человек в маске прошлой ночью в саду. Я застыла, слишком измотанная, чтобы понять, что это значит, но тело отреагировало само.

Не задумываясь, я тоже положила ладонь на грудь. — А… становится легче?

Он одарил меня задумчивым, тёплым, почти ласковым взглядом. — После всего этого времени… я наконец готов снова любить.

Сердце пропустило удар, затем забилось с новой, бешеной силой. От того, как он смотрел на меня, в животе разлился густой, сладкий жар, и я полностью забыла, зачем пришла на этот проклятый обрыв. Неужели он… говорит обо мне?

— Отойди от края, — сказал он, и в его голосе не было приказа, только тихая, непререкаемая уверенность. Он протянул руку, согнутую в локте.

Я была загипнотизирована. Его властностью. Тем, как напряглись мышцы под тонкой тканью пиджака. Той бездной обещания, что таилась в его тёмных глазах. Я отступила от пропасти и приняла его руку.

Он был так высок, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. И когда я это сделала, то увидела, как напряжение покидает его черты, сменяясь чем-то вроде облегчения. Мы молча повернули назад, к дому. Моя рука покоилась на его согнутой руке, и сквозь ткань я чувствовала жар его тела — живой, пульсирующий, от которого слегка кружилась голова. Я бы поставила свою последнюю фишку из казино на то, что под этой маской джентльмена, за этой безупречной внешностью, бьётся сердце мужчины, способного погубить меня всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Когда мы миновали проход в живой изгороди, он спросил: — Что привело тебя в такое… уединённое место?

Паника, липкая и знакомая, подкатила к горлу. Чёрт. Я думала, этот вопрос уже исчерпан.

Я заставила себя сделать глубокий вдох. — Перспективы трудоустройства казались… привлекательными.

Он усмехнулся, и этот низкий, бархатный звук отозвался эхом в его груди. — Редко когда молодая женщина твоего возраста променяла бы суету Бомонт-Сити на остров Хельсинг.

И он был прав. Никто в здравом уме не променял бы огни большого города на это забытое Богом захолустье.

— Неудачный разрыв, — пробормотала я, уставившись на гравий под ногами.

Он остановился, и мне пришлось напрячься, чтобы не споткнуться. Я подняла глаза и увидела, что его лицо стало серьёзным.

— Этот человек причинил тебе боль?

Внутри всё сжалось, зашевелились, как клубок змей. Гил никогда не поднимал на меня руку, но его предательство ранило глубже, чем все кулаки брата Мэтью.

— Это было скорее… предательство, — прошептала я.

Он кивнул, его тёмный взгляд, казалось, проникал сквозь кожу, прямо в душу. — Он всё ещё в твоей жизни?

— Ни в коем случае, — в голосе прозвучала вся накопленная горечь.

Мистер Рочестер приподнял бровь. — Ты всё ещё любишь его?

— Нет. — Это слово вырвалось как рык, низкий и хриплый.

Черты его лица смягчились, губы изогнулись в едва уловимой, но довольной улыбке. — И ты приехала сюда за… вторым шансом?

— Что-то вроде того, — я отвела взгляд, не решаясь продолжать. Я не могу сказать ему, что приехала сюда, потому что меня разыскивают за убийство. Это, наверное, сделало бы его соучастником.

— А что случилось с твоей женой? — спросила я, глядя на него сквозь ресницы, отчаянно пытаясь сменить тему.

— Она умерла при родах, — он продолжил идти, его шаги стали чуть тяжелее.

— Мне так жаль, — пробормотала я, спотыкаясь, чтобы не отстать.

Он вздохнул, и этот звук шёл прямо из глубины груди. — Тогда я чувствовал себя… преданным. Мы поклялись в вечной любви. А потом она просто… оставила меня.

Боль в его голосе была настолько искренней, настолько сырой, что моё собственное сердце сжалось в ответ. Это было слишком знакомо. Предательство. Оставленность. Я почувствовала то же самое, когда Гил отвернулся от меня, и ещё раньше — когда поняла, что брат Мэтью хочет от меня большего, чем просто присмотр за его отпрысками.

Мы шли молча, и это молчание было густым, общим, наполненным пониманием разбитых обещаний и одиночества. На мгновение я почувствовала себя родственной душой. Но я не могла позволить этому мужчине — мужчине, которого находила невероятно притягательным, — ассоциировать меня только с горем и потерей.

— Какая она, Адель? — выпалила я, пытаясь разорвать тяжёлую ткань тишины.

Когда он снова посмотрел на меня, его лицо озарилось изнутри. — Она моя гордость. Прекрасные светлые локоны, глаза цвета летнего неба и улыбка, способная растопить лёд. Ты её полюбишь.

В груди разлилось теплое, обманчивое чувство, на мгновение оттеснив все сомнения. Неважно, что у моей подопечной заразная болезнь, а экономка — ходячий кошмар. Даже вчерашний мужчина в маске теперь казался просто причудой этого места, частью его странной, готической атмосферы.

— Сколько ей лет? — спросила я, пытаясь улыбнуться.

— Ей только что исполнилось пять.

— Не могу дождаться встречи, — сказала я, и в голове уже замелькали картинки: игры, смех, всё то, чего мне так не хватало с сыновьями брата Мэтью.

— Адель будет рада компании другой девушки, — произнёс он, и что-то в его тоне намекало, что он говорит не только о дочери.

Я подняла на него глаза и встретила его взгляд — настолько интенсивный, что внутри всё снова перевернулось.

— У тебя была… насыщенная светская жизнь в Бомонт-Сити? — спросил он, когда мы уже подходили к дому.

Вспомнились ночные клубы, душные казино, сигарные бары и бесконечная череда гостиничных номеров. Бесконечный поток мужчин, плативших за моё общество, за моё притворство.

— Не особо, — пробормотала я.

Он приподнял бровь. — Такую красивую девушку, как ты, наверняка заваливали вниманием.

Шея покраснела. — На самом деле я предпочитала… спокойную жизнь.

Остановившись в дверном проёме, он положил руку мне на плечо, заставив снова встретиться с ним взглядом. На его красивом, невозмутимом лице читалась странная смесь теплоты и тоски. — Тебе не будет скучно в Рочестер-Мэнор?

Мне пришлось собрать всю волю, чтобы отвести взгляд от него и окинуть дом. Его внушительный фасад, тёмные, слепые окна, плющ, цепляющийся за камень, как чёрные вены. В любой другой момент это показалось бы мне зловещим. Но с мистером Рочестером рядом я чувствовала почти… безопасность. Впервые с тех пор, как всё полетело в тартарары.

— Это место похоже на… убежище, — сказала я.

Он склонил голову набок. — Почему?

Внутри всё сжалось. Чёрт. Слишком много сказано. Мозг лихорадочно искал ответ. Как, чёрт возьми, объяснить это, не выдав себя?

— Что ты скрываешь? — спросил он, слегка нахмурившись.

Я покачала головой. — Я? Ничего.

— У тебя есть секреты.

— Нет! Конечно, нет.

— Потому что я должен быть уверен, — его голос понизился, стал серьёзным. — Будет ли сердце моей маленькой девочки в безопасности с тобой?

Я резко выдохнула. Уязвимость в его тоне говорила не только о заботе о дочери. В ней читалась забота о его собственном сердце. Это было самообман, но от этой мысли щёки запылали. Я должна была сказать что-то. Что-то, что удержало бы его интерес.

— Мои последние отношения были… токсичными, — выдохнула я. Это не была полная ложь. Брак с братом Мэтью был жестоким. А Гил, каким бы идеальным он ни казался, своим предательством причинил боль похуже любого удара. — Такое место… оно стало бы для меня убежищем. От всего, от чего я убежала.

Его лицо озарилось странной, сдержанной надеждой. — Ты могла бы когда-нибудь… назвать это место своим домом?

Тоска в его голосе заставила сердце ёкнуть. — Боже, да, — прошептала я, и это прозвучало почти как молитва.

Рука мистера Рочестера сжала моё плечо. Его взгляд приковал меня к месту, глубокий и неотрывный. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, будто мы стоим на краю не обрыва, а чего-то нового и пугающего.

— Мисс Берлингтон?

— Да? — мой шёпот едва был слышен.

Приглушённый, но настойчивый стук, донёсшийся из глубины дома, отвлёк его. — Мне нужно уйти по неотложному делу. Ты… будешь здесь, когда я вернусь?

Сердце заколотилось в груди птицей, пытающейся вырваться. В горле пересохло. А глубоко внутри, между ног, пробудился низкий, тёмный пульс. — Конечно.

— Тогда, пожалуйста, чувствуй себя как дома в Рочестер-Мэнор, — сказал он, и его слова прозвучали как обет, как клятва. — Это такой же твой дом, как и мой.

— Обязательно, — выдохнула я, захваченная водоворотом этого безумного, опасного предвкушения.

Кивнув, он прошёл через дверь патио и растворился в полумраке холла. Я смотрела ему вслед, и кожа горела там, где он прикасался. Руки дрожали так сильно, что я прижала их к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Это не укладывалось в голове. Он говорил со мной не как с наёмной прислугой. Тёплая, тягучая волна разлилась по низу живота от одного лишь намёка на возможность… начала. Чего-то с мистером Рочестером. Я уже ждала его возвращения. И в этом ожидании была странная, сладкая мука, опаснее любой пропасти.