ГЛАВА 51

ЛЕРОЙ

Желудок свело судорогой при мысли, что Антон, человек, который спас меня от самой роковой ошибки в жизни, превратил невинную девочку в убийцу.

Даже не женщину.

Девочку. Травмированную, запертую, убитую горем, изнасилованную, в самом уязвимом состоянии, без малейшей возможности защититься.

Я заставляю легкие вдыхать и выдыхать, сердце колотится так, что она наверняка чувствует, как мое тело напрягается от ужаса. Хочу верить, что это другой Антон, из другой организации, что угодно, лишь бы не правда, которую я знаю. Он позвонил на следующий день после резни в особняке Капелло. Спрашивал о Серафине. О своей пропавшей Лолите-убийце.

Факты неоспоримы. Антон сделал из Серафины самую извращенную медовую ловушку, несовершеннолетнюю девочку, которую посылали соблазнять и убивать извращенцев.

Пальцы разжимаются на ее запястьях. Я делаю несколько глубоких вдохов, прежде чем выдавить: — Что он с тобой делал?

— Сначала надел ошейник с дистанционным управлением, который бил током, — она замолкает, дыхание замедляется. — Сказал, что так дрессирует всех своих сучек.

Все остальное до жути похоже на мою собственную подготовку, только без графика поощрений и наказаний. Антон был строг, но справедлив. Я же был жадным до знаний учеником: после провала с отчимом поклялся никогда больше не ошибаться. А шестнадцатилетняя девочка, прошедшая через насилие и травму, наверняка была в ужасе.

— Много физподготовки, кардио, работа с ножом, практика с шприцами, — вздыхает она, прижимаясь спиной к моей груди. — У тебя было похоже?

— Не настолько жестоко, — шепчу я. — Меня еще учили взрывчатке и огнестрелу.

— А каким был твой тренер? — спрашивает она.

Горло перехватывает. Рассказать, что нас обоих обучал один и тот же человек? Серафина так тяжело пережила, когда узнала, что ее первая цель была моим дядей. Как она отреагирует, если узнает, что тот, кто дрессировал ее как собаку, относился ко мне как к сыну?

Узлы страха стягивают живот, жгут дорогу к горлу.

— Сложный вопрос.

— Почему?

— Я рос без постоянного отца, и мой тренер сразу занял это место: убрал умирающего отчима и забрал меня к себе домой.

Она тихо гудит.

— Звучит мило.

Я делаю глубокий вдох и пересиливаю себя.

— Он был жестким, но именно тем, кто мне тогда был нужен.

Серафина пересаживается на мне так, чтобы оказаться лицом к лицу, ноги по обе стороны от моих бедер. Сердце проваливается куда-то вниз, эрекция исчезает без следа. По кровавым разводам на ее щеках текут мокрые дорожки. Она плакала.

Я выпрямляюсь, на лице маска спокойствия.

— То, что они с тобой сделали, непростительно, — голос густеет. — Но клянусь: каждый, кто еще дышит, будет страдать.

Вина пронзает сердце при мысли убить Антона, даже если именно он испортил невинную девочку. У меня слишком много теплых воспоминаний о нем, и не только из детства.

Раз в несколько месяцев я привожу Мико к нему на озеро рыбачить, и отдыхать. Жестокое открытие, человек, который учил Мико разводить костер, учил Серафину убивать.

Я стискиваю челюсть, загоняю чувства поглубже и сосредотачиваюсь на одном: защитить Серафину любой ценой.

Ее взгляд смягчается, она кивает.

— Нам нужно найти Самсона, пока он не добрался до Габриэля.

От смены темы в груди становится легче, и я наконец могу ей улыбнуться.

— По пути заберем еще двух охранников из твоего списка.

Она кивает.

— Можно я сегодня посплю в твоей кровати?

— Конечно.

Она опускает взгляд и словно сворачивается в комочек.

— Еще одна просьба.

— Любая.

— Когда будешь охотиться на этих людей, не оставляй меня. — Ее губы сжимаются. — Знаю, ты называл меня импульсивной, но я правда стараюсь. Иногда я так все в себе давлю, что не понимаю, что что-то не так, пока не рванет.

Горло перехватывает, я могу только кивнуть.

— Поэтому ты и выскочила из машины, когда увидела Пьетро Фиоре?

— Он знал, что меня держат на чипе. Знал и молчал. Ничего не сделал. Вел себя, будто это нормально, — в голосе горечь.

— Еще кто-нибудь есть, кого ты хочешь убить?

Она наклоняет голову, губы медленно расплываются в улыбке.

— Кроме тебя, ты имеешь в виду?

Я крепко сжимаю ее за талию, она сгибается пополам и визжит от смеха. Теплая волна разливается в груди от этого девичьего смеха, в нос бьет ее клубничный запах. Кто бы мог подумать, что Серафина боится щекотки?

— Может, Антона, — добавляет она.

Внутри все мгновенно леденеет, тяжелый ком встает в животе, страх расползается по венам. Что Антон мог с ней сделать?

— Он... трогал тебя?

Она молчит, лицо замирает. Страх скручивается, растет, впивается когтями в желудок и тянется к сердцу.

Она качает головой.

— Не совсем.

Я заставляю лицо остаться спокойным, хотя сердце колотится так, что ребра дрожат. Сквозь рваные, короткие вдохи спрашиваю: — Что значит «не совсем»?

Серафина отводит взгляд в сторону.

— Это было совсем не так, как с Самсоном.

Пар поднимается от воды, воздух густеет от ожидания. Он давит со всех сторон, сжимает грудь. Дыхание замирает, тишина гудит в ушах, и я едва сдерживаю вспышку нетерпения.

Почему она медлит?

Что Антон сделал такого, о чем даже говорить страшно?

Я глотаю и глотаю, пытаясь проглотить мысль, что Антон может оказаться хуже Самсона. Потому что где-то в глубине, в самой эгоистичной и извращенной части меня, всплывает вопрос: а не такой ли я сам? Я знал, что она сломана, знал, что ее насиловали, но все равно трахнул ее у стены после того, как она пытала насильника.

— Ты можешь рассказать мне все, — говорю я. — Без осуждения. Что бы ни было.

Голос держу ровным, взгляд мягким, хотя внутри кипит ярость и ненависть, меня душит бессилие от того, что человек, которого я называл наставником, оказался чудовищем.

Она опускает ресницы.

— Он никогда меня не трогал... не так, как это было бы непристойно, но он...

— Серафина, что он сделал?

Она сглатывает.

— Он сказал, что я должна научиться привлекать мужчин и выглядеть невинной и безобидной, чтобы они теряли бдительность.

Она замолкает. Я жду, затаив дыхание.

— Я должна была делать упражнения голой, а он подходил совсем близко, чтобы «поправить» позу. — По ее телу пробегает дрожь, по воде идут круги. — Иногда я чувствовала его дыхание на коже. Как думаешь, поэтому я выколола тому мужчине глаз на заправке?

— Возможно. — Слова выходят хрипом.

То, что описывает Серафина, это не просто сексуальное насилие. Это психологическая пытка. Заставлять принимать уязвимые позы и никогда не знать, когда у Антона сорвет крышу, худший вид издевательства над разумом.

— Еще он велел переодеваться в милые наряды у него на глазах. Иногда заставлял танцевать.

Челюсть сводит. Больной ублюдок.

— Когда Самсон его приводил, он стоял в стороне и ничего не делал, пока Самсон включал ошейник и заставлял меня унижаться с игрушками. А когда был с Грегором, просто смотрел на меня во время тренировок так, что волосы на коже вставали дыбом. — Она качает головой. — Это так трудно описать...

— Я верю тебе.

Ее глаза округляются.

— Правда?

— Даже если они не насиловали тебя в прямом смысле, это все равно было насилие. Они были злом, и когда мы их найдем, они умрут. Страшно.

Она обвивает руками мою шею и прижимается так крепко, как я не заслуживаю. Если бы Серафина знала, что я обязан Антону жизнью, она ушла бы, не оглядываясь.

Или сорвалась бы. Она еще не залечила раны, чтобы выжить одна, у нее нет ресурсов, чтобы найти Габриэля.

Тогда она окажется на улице, одна и беззащитная, будет убивать, пока ее не схватит полиция.

Или Самсон.

Она никогда не должна узнать мой секрет.