ГЛАВА 21

СЕРАФИНА

Я думала, что сидеть у Лероя на коленях, прижавшись спиной к его груди, будет спокойно. Ничего подобного. Тревога стягивает желудок в тугой ком, превращая только что съеденный омлет в свинцовые кирпичи. Я не так уж боюсь реакции Лероя; он убийца, как и я, но боюсь, что он решит, что сломана безвозвратно.

— Серафина. — Его низкий голос отдается вибрацией вдоль позвоночника. — Ничто из того, что ты скажешь, не заставит меня отвернуться. Как бы страшно ни было; я останусь.

Он крепче обхватывает меня за талию, создавая кокон доверия. Может, он и прав. Он не выстрелил мне в голову, когда я приставляла ему нож к горлу, и даже не разозлился, когда второй клинок мог отрезать ему член.

Закрываю глаза, откидываюсь на его твердую грудь и проваливаюсь в странное спокойствие. Если уж признаваться во всем, что я натворила, то лучше делать это, не глядя ему в лицо.

— Продолжай с того места, на котором остановилась, — говорит он. — Водитель вез тебя к бабушке.

— Хорошо. — Облизываю пересохшие губы. — Все стало хуже, когда папа приехал к Нанне с теми же телохранителями. Ее увезли в одной машине, а я поехала сзади вместе с ним.

— Где был брат? — спрашивает он.

— Ночевал у подружки, — хриплю я.

— Что сказал Капелло?

— Папа объявил, что мама мертва, вместе с моим настоящим отцом, и что теперь я должна отработать каждый цент, который он потратил, думая, будто я его дочь.

Дыхание Лероя остается глубоким и ровным, как в упражнении на расслабление. Он молчит, и я продолжаю.

— Близнецы ждали меня в подвале, — голос срывается. — Они явно весь день готовились: на двери уже стоял замок по отпечатку пальца.

Я замолкаю, подстраиваюсь под его дыхание, пытаюсь расслабиться в тепле его объятий. Не получается: мышцы вокруг легких стягивает, выдох дается с трудом.

— Это была первая встреча с Самсоном и Грегором? — спрашивает Лерой.

— Да, — вздыхаю я. — Папа назвал меня их младшей сестричкой, но говорил обо мне как о собаке, которую надо кормить и поить. Сказал, что если они не справятся с новой зверушкой, он отдаст меня кому-нибудь более достойному. А потом…

Подо мной Лерой замирает полностью.

Слова засыхают на языке, превращаются в пепел. Я не могу рассказать, как они дождались, пока папа уйдет, прежде чем заставить меня раздеться, и как Грегор издевался над моим телом, заявляя, что я даже не стою его времени.

Опускаю голову.

— Остальное ты и так знаешь.

— Когда они вживили чип? — спрашивает Лерой.

— Когда поняли, что ошейника недостаточно.

— А ошейник когда надели?

Я выдыхаю, уставившись в облака; так хочется раствориться в них и уплыть. Надеюсь, он не взорвется от ярости.

— На первой же неделе я откусила приличный кусок члена Самсону. На следующий день Грегор вернулся с ошейником и назвал меня животным. После этого Самсон уже никогда не был прежним.

— В каком смысле? — голос Лероя ровный, но я чувствую, как напряглись его руки.

— Укус загноился, начался жар. Пока кто-то силой не потащил его к врачу, было поздно.

— Его… отрезали?

— Кажется, да, — я замолкаю, проваливаясь в воспоминание. — После этого Самсон больше никогда не доставал передо мной член.

Лерой на миг замирает.

— Что было дальше?

— Били и морили голодом, пока я не обессилела настолько, что перестала шевелиться. В конце концов папа узнал, и они предложили мне другой способ отработать долг.

— Какой?

— Убить троих людей; в обмен они отпустят Нанну, Габриэля и меня.

— И как он собирался заставить шестнадцатилетнюю девчонку сделать такое?

— Привел тренера, — говорю я. — Я не хотела, но была так голодна и так устала от боли и разрядов тока, что согласилась.

Грудь Лероя под моей спиной медленно опадает; тяжелый вздох.

— Этот… тренер. Что он делал?

— Следил, чтобы я правильно питалась, заставлял заниматься спортом. Предупредил близнецов, чтобы держались подальше: мне нужно было выглядеть красивой и здоровой, чтобы стать убедительной убийцей.

Его тело каменеет.

— Что еще?

Я пожимаю плечом.

— Заставлял часами отрабатывать уколы шприцем: руки за спиной, подвешенные над головой, в самых немыслимых позах. Учил анатомии, точкам давления, куда втыкать нож.

Он расслабляется; будто выдохнул с облегчением. Он ждал чего-то худшего?

— Через пять месяцев тренер сказал, что я готова. Вот тогда и вживили чип.

— Чтобы ты не сбежала, — говорит он ровным, почти безжизненным голосом. — Хотя они и так держали в заложниках остатки твоей семьи?

Голова моя падает, подбородок упирается в грудину. Из всего дерьма, через которое я прошла за последние пять лет, это было самым страшным. До того момента я просто боролась за жизнь. Если бы полиция ворвалась в дом папы, я могла бы объяснить: они плохие, я жертва. Если бы голова работала нормально, может, я бы и не повелась на их обман.

— Это был обман, — шепчу я.

— В каком смысле?

— Первый человек, которого я убила, был очень важным. Я узнала только потом: тренер оставил записку с его именем и написал, что если кому-нибудь расскажу, за моей головой начнется настоящая охота.

— Как его звали? — спрашивает Лерой.

Я мотаю головой. Такого имени Лерой точно не пропустит мимо ушей. Даже если бы папа не твердил о нем постоянно, его имя висело на каждом углу. Человек, которому я ввела яд, владел отелем, казино и целой судоходной компанией.

— Серафина, я не смогу тебя защитить, если не буду знать, кто именно может захотеть тебя убить.

— Его звали Энцо, — вырывается хрипом. — Энцо Монтесано.

Лерой перестает дышать.

Желудок проваливается в пятки. Все. Сейчас он решит, что я слишком тяжелый груз. Выкинет на улицу, даже квартиру по соседству не предложит.

— Ты его знал?

— Это был мой дядя.

Слова бьют ледяным кулаком в солнечное сплетение; я дергаюсь вперед, пытаясь вырваться с его колен. Руки Лероя мгновенно стягиваются вокруг талии, не пуская. Я извиваюсь, сердце колотится в три раза чаще его спокойного, ровного ритма, но он слишком силен.

Черт. Я знала, что рассказывать о заданиях опасно, но даже представить не могла, что Лерой окажется связан с кем-то из тех, кого я убила. Еще секунда; и он может обхватить меня за горло и раздавить трахею, но его ладони остаются на талии, мягко, но непреклонно возвращая меня обратно к себе на колени.

— Ты, наверное, меня ненавидишь, — шепчу я.

— Нет, — тихо отвечает он; его дыхание щекочет мне ухо. — Это не твоя вина. Капелло и его сыновья сами подставили тебя под удар, отправляя к нему убийцей.

— Но он был твоим дядей.

— Который никогда бы не оказался в той ситуации, если бы не связался с несовершеннолетней, — рычит он. — Он тебя… трогал?

Я сглатываю; будто проглотила свинец.

— Н-не особо.

— Что значит «не особо»?

— Он умер. Раз я его убила — значит, все, что он успел, не считается.

Я все еще дрожу, когда его хватка слабеет. Лерой прав насчет дяди и всех остальных, кого я убрала. Они заслуживали смерти; все до единого хищники. Мне следовало бы извиниться за его потерю, но я не жалею.

— Ты все равно будешь мне помогать? — слова выходят рваными.

— Да.

— Почему, если я убила твоего дядю?

Лерой тяжело выдыхает.

— Я многое могу простить. Изнасилование — нет. Трогать малолеток — непростительно. Ты просто очистила мир от еще одного монстра.

— Но тренер сказал, что люди Энцо Монтесано будут искать меня, — я замолкаю, давая ему самому додумать.

— Все считали, что он умер от сердечного приступа. Ни слова о девчонке.

— Я ввела ему яд и задушила подушкой.

Лерой замирает.

— Ты уверена, что он тебя не ранил?

— Не сильнее, чем остальные.

— Были и другие?

Дыхание мое становится совсем мелким, стыд ложится в живот тяжелым камнем. После той ночи я оказалась в ловушке. Близнецы сказали, что я теперь самая разыскиваемая в Нью-Олдерни, и должна продолжать убивать, если хочу их защиты.

— Каждые несколько месяцев они посылали меня к очередному мужчине. Я запоминала лицо, лица окружения. Габриэля так и не отпустили; теперь я якобы была должна им за то, что они прячут меня от сыновей Энцо Монтесано.

— Черт, — шипит он.

— Рада, что они мертвы, но жаль, что не я их убила.

— Да, — он снова крепко обнимает меня. — Я тоже об этом жалею. Именно поэтому помогу тебе добраться до каждого охранника, который работал на Капелло и разрушил твою семью.

Глаза закрываются, и я таю, прижавшись к его широкой груди. Впервые с того момента, как я оказалась в квартире Лероя, ощущаю покой и надежду. Покой — от мысли, что он поможет мне добить моих демонов. Надежду — что, может, он сумеет сделать меня нормальной. Как он.

Никогда еще не чувствовала себя так спокойно рядом с мужчиной, но я не дура. Мужчины меняются быстрее погоды. Только что греешься в лучах их любви, уверенная, что тепло будет вечно, и вот уже одна тучка или порыв ветра, и все кончено навсегда. За сутки я из папиной принцессы превратилась в жевательную игрушку для его психопатических близнецов.

Щедрость Лероя имеет срок годности. Надо успеть либо уйти от него, либо убить, пока он не передумал. Потому что передумает обязательно. Никому нельзя верить.

— Ты молодец, — шепчет он мне в ухо. — И твои награды накапливаются.

Слова не вызывают ни искры возбуждения. Глаза открываются, и я смотрю на сад на крыше: цветы, что раньше казались яркими, теперь тусклые. Все это копание в прошлом выжало меня досуха.

Единственный способ снова почувствовать себя живой — пролить кровь.

— Можно посмотреть фото охранников, которые ты собрал? — спрашиваю я.

Лерой поднимает меня на ноги и ведет к деревянной скамье, достает телефон. Несколько касаний и на экране появляются фотографии.

Первые лица незнакомые, не те, что преследуют меня во снах. Надежда уже почти угасает, когда я встречаюсь взглядом с парой васильковых глаз на жестоком, угловатом лице. Белокурый мужчина, которого я в последний раз видела лежащим на полу папиного кабинета с перерезанным горлом.

— Это он, — шепчу я.

Лерой замирает.

— Кто?

— Папа сказал, что это мой настоящий отец.

— Рафаэль Орландо?

— Я знала его только как Рафаэля, — бормочу я. — Он был нашим охранником, но никогда со мной не говорил.

Лерой молчит, давая мне смотреть на фото Рафаэля сколько угодно. Он совсем на меня не похож, кроме цвета волос и глаз. У папы были темные волосы и зеленые глаза. Он всегда говорил, что я пошла в маму, но теперь уже не уверена.

— Как думаешь, он знал? — спрашиваю я.

— Твоя мама точно знала, — отвечает Лерой.

Отрываю взгляд от снимка и встречаюсь с его темно-карими глазами.

— Почему ты так решил?

— Рафаэль — имя архангела, как и Габриэль, а твое подозрительно похоже на «серафим». Роман, скорее всего, начался еще до рождения брата.

Челюсть сводит. То же самое я думала в самые черные дни, когда лежала голодная, дрожащая и проклинала всех подряд. Как папа вообще мог наказывать маму за измену, если у него самого была жена и дети?

— Думаешь, она ему сказала?

— Это и так было очевидно, — говорит Лерой, озвучивая мои мысли. — Все дети Капелло — темные и зеленоглазые. Рафаэль, наверное, держался подальше, потому что подозревал: ты его.

Я киваю; горло перехватывает спазмом. Получается, меня отвергли сразу два отца. Рафаэль мог забрать нас и бежать, но остался, и поплатился за это.

— Чем я вообще это заслужила?

— Ничем, — отвечает он.

Глаза жжет. Не от горя и не от слез, от той бездонной злобы, что кипит в венах с тех пор, как моя жизнь превратилась в ад.

— Они были эгоистами, — хриплю я.

Мама и Рафаэль рискнули всем ради своей любви, и вот они мертвы. Мертвы и исчезли, как и та девчонка, которой я когда-то была. Рафаэль обязан был знать, что папа монстр, но они с мамой все равно плевали на последствия.

Пальцем смахиваю фото Рафаэля, пролистываю еще одно незнакомое лицо и замираю на следующем. Темно-карие глаза смотрят с морщинистого, угловатого лица, которое преследует меня в кошмарах с самого начала заточения.

— Узнаешь? — спрашивает Лерой.

— Это он душил маму, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

— Хулио Катания, — отвечает Лерой. — Живет до сих пор. В Нью-Олдерни.

— Поехали за ним прямо сейчас. — Я пытаюсь встать, но его огромная ладонь ложится поверх моей.

Лерой выдыхает.

— Он никуда не денется, а нам еще надо досмотреть остальные фото.

Я резко киваю; пальцы чешутся от желания пустить кровь.

Наконец-то мы движемся вперед.