ГЛАВА 20

ЛЕРОЙ

Серафина опускает голову, пряча лицо. Я жду, что она объяснит, что за «задания», но она молчит. Сейчас идеальный момент узнать больше о методах Антона, не выдавая, что знаю, кто именно ее дрессировал.

Выключаю плиту, подставляю пальцы под ее подбородок и поднимаю лицо так, чтобы глаза встретились. Даже тогда она отводит взгляд, будто не в силах выдержать тяжесть собственного стыда.

— Можно шоколада? — спрашивает она. Жалкая попытка сменить тему.

— У меня нет. Аллергия.

— А... — Она переминается с ноги на ногу, прижимая руки к груди.

— После завтрака ты расскажешь, что имела в виду.

Ее глаза расширяются.

— Ты разрешишь мне поесть?

— Тебе в подвале не давали еду, чтобы держать в повиновении?

Она кивает.

— Я никогда не буду использовать еду как награду или наказание. Это понятно? — Жду, пока она снова кивнет, и продолжаю: — А теперь налей два стакана апельсинового сока и вынеси их вместе с приборами на балкон.

Серафина бросается выполнять, а я делю омлет на две порции; в груди все стягивает от желания отдать ей всю свою защиту, до последней капли. Не выходит из головы видео, которые показал Мико: влиятельных мужчин подставляли, заставляли совершать перед камерами то, что разрушало их карьеры.

Неужели Серафину заставляли загонять жертвы в компрометирующие положения? Как Антон вообще мог отправить девчонку на такое? Никаких женщин и детей; это был кодекс.

Проношу тарелки через гостиную и вижу: она уже сидит за столом на балконе, по-прежнему опустив голову. Утреннее солнце подсвечивает ее волосы золотым ореолом, оставляя черты лица в тени; она выглядит еще более ангельской. Игнорируя боль в сердце, ставлю тарелку перед ней.

— Ешь.

Она смотрит на омлет, плечи ее сжимаются. Все тело деревенеет, будто она до сих пор не верит, что я разрешаю ей есть, несмотря на то что она скрывает правду.

Сажусь напротив.

— О заданиях поговорим только после того, как ты поешь.

Напряжение в ней спадает, она берет нож и вилку. Едим молча, но я чувствую на себе ее взгляд, пока жую. Рассказываю, что нам удалось узнать о Габриэле; она подается вперед, впитывая каждое слово, по-прежнему не поднимая глаз.

Каждый раз, когда я поднимаю взгляд, она тут же опускает голову, ее щеки пылают. Трудно совместить эту робкую, дрожащую девочку с той маленькой дьяволицей, что приставляла мне нож к горлу и терлась о мой член. А может, она вспоминает вчерашний вечер, когда умоляла и просила прикоснуться к ней.

От одного воспоминания о том, как она извивалась у меня на коленях, мокрая и готовая, член снова наливается. Я стискиваю вилку, прогоняя образ. Наше соглашение не про мои желания. Оно только про ее дрессировку. Чтобы обуздать ее порывы и не дать ей однажды сесть на электрический стул. К тому же то, что она сейчас расскажет, будет травмой.

Далекий гул машин далеко внизу — единственный звук, пока мы доедаем завтрак. В это время года Бомонт забит туристами, улицы задыхаются от пробок и толп. Здесь, в пентхаусе, достаточно тихо, чтобы привести мысли в порядок.

Я собирался дрессировать Серафину методами Антона, но ее случай куда сложнее моего. Меня никто не заставлял выполнять его указания, я смотрел на него как на пример. Любое напоминание о моем наставнике может загнать ее еще глубже в тьму. А из вчерашнего разговора я понял: у нее не было никакого завершения.

Серафина так и не смогла посмотреть в глаза своим насильникам, потому что я убил Капелло и его сыновей. Антон жив и здоров, но я не могу выдать ей отца-наставника на растерзание. Без него, без того, как он убрал следы после смерти отчима, штат Нью-Олдерни судил бы меня как взрослого и дал бы пожизненное или стул.

Я обязан Антону жизнью, но значит ли это, что я должен прикрывать хищника?

Через несколько минут ее тарелка пуста, сок допит до последней капли. Я убираю посуду в сторону.

— Рассказывай про эти задания. — Это не просьба, но она все равно медлит.

Она каменеет, кулаки сжимаются до белизны костяшек.

— Не могу сказать.

— Не можешь или не хочешь? — спрашиваю я мягко.

— Ты снова меня выгонишь.

— Серафина.

Ее голова взлетает вверх, но глаза по-прежнему ускользают.

— Что бы они ни заставляли тебя делать — это не твоя вина. Ты понимаешь? — спрашиваю я.

Она зажмуривается, словно хочет выключить весь мир. Дыхание сбивается, воздух входит короткими, судорожными рывками. Все тело дрожит в такт бешено вздымающейся груди. Еще секунда; и ее накроет паническая атака.

Внутри у меня все скручивается от жалости. Я понимаю этот страх; он мне знаком до оскомины. Я никогда не прикасался сексуально к тем, кого убивал. С Мико было в сто раз проще; у нас хотя бы было что-то общее.

— Давай попробуем по-другому, — говорю я.

Я отвожу Серафину на террасу на крыше — открытое пространство с панорамным видом на город. Утреннее солнце льется с чистого голубого неба, окутывая нас мягким светом. Бетонные клумбы и горшки с кустами разбивают простор, превращая крышу в оазис цвета и аромата.

Веду ее в тенистый угол из плитки, который Мико называет зоной отдыха, и опускаюсь на толстый мат, вмонтированный в пол. Жестом указываю ей сесть напротив, скрестив ноги, и начинаю.

— Медитация — техника, которая помогла мне смотреть прошлому в лицо. Она полезна и для дисциплины.

Она подается вперед, хорошенькое личико хмурится.

— Думаешь, я не владею собой?

Я поднимаю обе брови.

— А ты как думаешь?

Ее губы сжимаются в тонкую линию, все лицо вытягивается в недовольную гримасу.

— Я знаю, каково это — хотеть вцепиться в ублюдка руками и выдавить из него жизнь, но от этого Габриэль не найдется.

— А медитация найдет?

— Спокойствие и отстраненность — вот что решает, победа будет или провал.

Она пожимает плечом, все еще не верит.

— Закрой глаза, — говорю я.

Она подчиняется, и я веду ее через дыхательное упражнение: следить за тем, как воздух входит и выходит из тела. Точно то же, что каждое утро заставлял слушать меня Антон, когда я был его учеником.

Черты Серафины остаются напряженными, будто ее бесит, что мы тратим время на медитацию, когда надо уже бежать по улицам и искать. Она не замечает, как стремительно скатывается к тому, чтобы стать серийной убийцей.

Черт, я до сих пор не понимаю, почему она выколола парню глаз только за то, что тот открыл рот, но это же та самая девчонка, которая зарезала восьмерых, когда хватило бы и одного.

Мир не жалует серийных убийц, даже если те начали безвинными. Штат Нью-Олдерни плевать хотел, что ее ломали, гнули и ковали, пока любой стресс не стал для нее смертельным рефлексом. Те, кто не смог защитить ребенка, скорее всего осудят ее за то, что она не поднялась над насилием, хотя это и невозможно. В ней кипит праведный гнев, но нет ни капли самоконтроля.

К концу дыхательного упражнения плечи ее опустились, лицо разгладилось. Одной сессии медитации мало, чтобы усмирить разум, не говоря уже о душе. Черт возьми, надеюсь, что уничтожение всех, кто изнасиловал ее мать, даст ей хоть какой-то покой и она перестанет убивать.

— Молодец, — говорю я. — Будем делать это каждый день, пока не войдет в привычку.

Она открывает глаза и кивает.

— Как ощущения?

— Лучше, — вздыхает она.

— Готова рассказать про эти задания? — спрашиваю я.

Она снова опускает голову.

— А если ты решишь, что не хочешь мне помогать?

Дыхание замирает. По сравнению с покерной резней, что может быть настолько страшным? Когда она съеживается, я вспоминаю: Антон воспитывал из нее Лолиту-убийцу. Мне и без Набокова понятно, что это значит.

— Иди сюда. — Я маню ее к себе.

Помедлив секунду, она переползает по мату и оказывается так близко, что я ощущаю жар ее маленького тела.

— Хочешь рассказать, сидя у меня на коленях?

Она забирается ко мне, сворачивается в моих руках и прижимается. Я крепче обнимаю ее, опускаю голову, вдыхая запах клубничного шампуня.

Сердце ноет. Ее тепло — неожиданное утешение. Хочется поцеловать ее в висок и прошептать, что все будет хорошо, но я молчу. Как бы ни хотел защитить Серафину, от собственной тьмы защитить невозможно.

— Говори. — Желудок скручивает от предчувствия.

Ее история и без того была кошмаром, пока в ней были только Капелло. А теперь в ней еще и Антон — и это как нож в сердце.