ГЛАВА 19

СЕРАФИНА

Я уже десять минут трусь о этот матрас, пытаясь хоть как-то, хоть чем-то, создать трение. Все, чего добилась, — довела себя до пика возбуждения, которое тут же схлынуло.

Слезы жгут уголки глаз. Лерой так завел меня, а его пальцы скользили так близко к тому месту, где я больше всего его хотела, — это сводило с ума.

Я знала, что он особенный, знала, что именно он может подарить мне первый в жизни оргазм. Не знала только степени его жестокости. Я чувствовала, как его толстый, твердый член упирается мне в бок, пока он шлепал меня по заднице, но он так и не выпустил его из штанов. Другие мужчины давно бы сорвались, а Лерой оставался холоден и полностью владел собой, хотя мое тело буквально умоляло его взять меня.

Он недостижим, и все же я никогда ни к одному мужчине не испытывала ничего подобного. Я начинаю сомневаться, хочу ли вообще, чтобы он меня дрессировал. Сейчас мне хочется только одного — заставить его кричать. Или истекать кровью.

Неужели он всерьез думал, что я отдам ему последнее оружие?

Я снова ворочаюсь, в голове крутятся те нежные поглаживания между жгучими ударами. Никто никогда не прикасался ко мне так, чтобы кожа не покрывалось мурашками от отвращения, а тем более, чтобы это приносило такое наслаждение. Обычно просто совали пальцы куда не надо, а Лерой довел меня до исступления и оставил здесь томиться.

По коже катит пот. Я пытаюсь довести себя до оргазма, и получаю только раздражение. Он мог бы хотя бы связать мне руки спереди.

— Ублюдок, — рыдаю я, представляя, какие красивые узоры вырежу на его коже.

Дверь распахивается, и я замираю.

— Кто ублюдок? — раздается низкий голос, от которого по спине бегут мурашки, а клитор пульсирует.

Поворачиваю голову, в дверях стоит Лерой, по-прежнему весь в черном. Он склоняет голову набок, оглядывая меня.

— Ты оставил меня здесь страдать. — Я поворачиваюсь боком.

Он подходит ближе, и щеки заливает жар. Сколько он простоял за дверью, слушая, как я пытаюсь, и не могу, получить хоть каплю удовольствия?

Не успеваю ничего добавить, как он хватает меня за плечо и переворачивает на спину. В новой позе руки вытягиваются подо мной еще сильнее, спина прогибается, выставляя напоказ затвердевшие соски. Лерой приподнимает бровь:

— Я оставил тебя здесь, чтобы ты усвоила урок, а судя по всему — не усвоила.

— Прости, — шепчу я.

— За что?

— Я солгала насчет спрятанного оружия. — Горло пересыхает, я сглатываю. — И за то, что ослушалась, когда ты велел оставаться в комнате.

— Это все? — спрашивает он, все так же сурово.

— И за то, что назвала тебя ублюдком, — бормочу я.

Он отстраняется.

— Перевернись.

Сердце колотится так, что вибрация отдается прямо в промежности. Я перекатываюсь на живот, все время стараясь не отрывать от него взгляда. Может, если буду достаточно убедительной, он примет извинения и доведет до конца то, что начал.

Он присаживается у края кровати, но вместо того чтобы снова взяться за мою задницу, проводит пальцами по волосам. Касание нежное, успокаивающее, гораздо теплее, чем я ожидала от наказания. Губы сами собой приоткрываются, вырывается легкий вздох. Что он делает?

Только я собираюсь спросить — его пальцы скользят ниже по спине, оставляя за собой огненный след. Я выдыхаю прерывисто, низ живота судорожно сжимается в предвкушении. Когда он доходит до основания позвоночника, мои ноги сами раздвигаются, безмолвное приглашение провести кругами там, где мне нужно больше всего.

— Все еще мокрая? — голос стал хриплым.

— Да, сэр.

Поднимаю на него глаза — они потемнели еще сильнее. Взгляд опускается ниже, по рельефному телу, и замирает на бугре, который натягивает ткань брюк. Он твердый. Из-за меня. Это придает смелости.

— Пожалуйста, прикоснись ко мне, — шепчу я.

— С чего ты решила, что заслужила награду?

Слова застревают в горле.

— Я спрошу один раз, и хочу услышать правду. Ты спрятала еще оружие?

— Да, — вырывается признание раньше, чем успеваю прикусить язык.

Не говоря ни слова, он расстегивает пряжки на запястьях, осторожно высвобождает одну руку из кожаной петли и начинает массировать плечо. Я таю под его пальцами. Только сейчас понимаю, как сильно затекли мышцы, пока была связана. Затем он освобождает вторую руку и повторяет те же успокаивающие движения.

Но есть еще одна мышца, которая отчаянно нуждается в его внимании.

Он помогает мне сесть, я прижимаюсь грудью к его груди и шепчу: — Прости меня. Пожалуйста, сэр. Прикоснись ко мне.

Он обхватывает мое лицо большими ладонями.

— Ты очень хорошо выдержала наказание, но я не хочу приучить тебя к мысли, что непослушание не остается без последствий. Ты понимаешь?

Я качаю головой.

— Послушание и хорошее поведение вознаграждаются. — Кончиком большого пальца он проводит по моей скуле; за касанием тянется теплый след, кожа покрывается мурашками. — Плохих девочек, которые не соблюдают правила, отправляют спать с горящей задницей и без оргазма.

Я жалобно всхлипываю от несправедливости, хотя между ног тут же вспыхивает жар.

— Но я рассказала тебе о своем прошлом. Разве это не заслуживает награды?

Он смотрит мне прямо в глаза, словно ждет, что сама отвечу на свой вопрос.

— А что, если я отдам все спрятанное оружие?

— Это будет хорошим началом искупления. — Он отступает на шаг, давая мне пространство.

Я иду в ванную, снимаю крышку бачка унитаза и вытаскиваю два ножа, которые забрала у мертвецов. Когда оборачиваюсь, Лерой уже стоит в дверях.

— Это все? — спрашивает он.

— Да, включая пистолет, который я оставила на столе.

Он кивает.

— Извинения приняты. Одевайся и спускайся к ужину.

На следующее утро я стою у разделочной доски и кромсаю все, что нашла в холодильнике Лероя. Острых ножей больше нет, в руках только тупой столовый нож. На столе громоздятся горы овощей, похожие на жертв маньяка-убийцы.

Весь вчерашний ужин я просидела как пай-девочка, съела все до крошки, уверенная, что за хорошее поведение он отведет меня в спальню и наконец-то подарит оргазм. А в итоге он собрал все мое оружие, запер его в оружейной комнате, велел ложиться спать и оставил меня. Одну. И все еще неудовлетворенную.

Палец ноет от этой каторжной резки. Единственное, что не дает мне бросить все к чертям, — я представляю каждый овощ какой-нибудь частью тела Лероя.

— Что ты делаешь? — раздается его голос.

Я резко оборачиваюсь: он стоит, прислонившись к дверному косяку, без рубашки, в одних серых спортивных штанах. Взгляд мой сам собой скользит по рельефу груди, по V-образным мышцам на бедрах и замирает на очертаниях члена, отчетливо проступающих сквозь ткань.

Он длинный, толстый, идеальной формы, с крупной головкой. Дыхание перехватывает, пальцы крепче сжимают нож. Между ног становится жарко и влажно, я сглатываю. Когда наконец поднимаю глаза на его лицо, он уже приподнял бровь.

Точно. Он задал вопрос.

— В доме нечего есть, вот и пришлось резать овощи.

Уголки его губ едва заметно дрогнули.

— Ты на каждый вопрос отвечаешь обвинением?

— Может, если бы вчера ты дал мне то, что я хотела, мне не пришлось бы представлять, что эти овощи — ты. — Я хватаю цукини и начинаю его шинковать.

Он подходит ближе, от его близости по коже пробегает жар. Я крепче сжимаю нож и выпрямляюсь.

— У меня есть для тебя кое-что. — Он тянется мимо меня за сковородой, ставит его на плиту, потом открывает холодильник и достает бутылку масла.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Готовлю завтрак из трофеев твоей резни. — Он плещет немного масла в сковороду, включает огонь и выразительно смотрит на мои нарезанные овощи. — Там нет ничего, о чем мне стоило бы знать?

Только через секунду до меня доходит намек, и щеки вспыхивают. Он не даст мне забыть, как я однажды отрезала одному типу член.

— Я не... — Я мотаю головой, отказываясь смущаться. — Это зависит от того, какое мясо ты держишь в холодильнике.

Лерой фыркает, самый мягкий, почти неуловимый звук, лицо остается серьезным, и от того, что мне удалось его позабавить, внутри все трепещет. Он сгребает нарезанные овощи и бросает их в сковороду; раздается шипение, кухня мгновенно наполняется аппетитными ароматами.

Он кивает в сторону холодильника: — Достань коробку яиц, соевый соус и начинай разбивать их в сковороду.

Я делаю, как велено, все еще не веря, что готовлю омлет в чужой квартире с наемным убийцей, который, кроме шлепков по заднице, до сих пор ни разу меня не тронул, хотя видел голой.

Лерой указывает добавить зелень в бурлящую смесь яиц и овощей, и кухня окончательно пропитывается запахом готовящейся еды.

Это так нереально, что на миг мне кажется — я все еще в лихорадочном бреду, запертая в подвале. Я не могу поверить, что свободна. Папа мертв, его ублюдки-сыновья тоже, но это правда. И все равно не могу насладиться этим мгновением, потому что целую вечность не видела Габриэля.

— Что случилось? — спрашивает Лерой.

— Думаю о брате.

— Можем посмотреть наводки, которые я собрал, пока будем есть.

— Ты что-то нашел? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Мико собрал фото всех охранников, что работали на Капелло за последние шесть лет. Ты должна узнать некоторых — тех, кто напал на твою мать той ночью.

Плечи каменеют, по коже, несмотря на кухонный жар, бегут мурашки. Я заставляю лицо остаться бесстрастным и спрашиваю: — А Пьетро?

— Тот, кто отвез тебя к бабушке? — хмурится Лерой.

— Нет, нашим водителем был Феликс. Пьетро работал на близнецов. Это он отвозил меня… на задания.

Он склоняет голову.

— Задания?

Кровь отливает от лица, сердце колотится так, что кажется сейчас выскочит из груди. Спина деревенеет, пустой желудок скручивается в узел. Мне нельзя никому рассказывать, для чего отец и близнецы меня использовали.