ГЛАВА 13

ЛЕРОЙ

Серафина — уже не та женщина, которую я вытащил из подвала. Ее глаза сияют от возбуждения при виде игрушек, и она даже с радостью принимает помощь рыжеволосой продавщицы. Я отхожу в сторону, наблюдая, как они смеются и обсуждают товары, и с трудом верю, что эта же женщина буквально недавно вонзила канцелярский нож в Монику только за то, что та подошла слишком близко.

Высокая продавщица кладет руку Серафине на плечо, и та даже не вздрагивает. Напротив, ее улыбка ярче солнца. Похоже, она заворожена познаниями этой женщины в теме бондажа и кинков.

Серафина переменчива — она не похожа ни на одну женщину, которую я когда-либо знал.

Следующие полчаса я прислоняюсь к пустому участку стены, переписываясь с Мико и моими кузенами, Бенито и Чезаре.

Мико ковыряется в жестких дисках, пытаясь найти информацию, которая поможет вытащить Романа с коридора смертников. Чезаре уверен, что Капелло держал на крючке окружного прокурора, который вел дело об убийстве, но я хочу, чтобы Мико копал шире. У Капелло наверняка был компромат на политиков, судей, даже на начальника полиции. Осталось только его найти.

Со стороны витрин доносится смех, я отрываю взгляд от телефона.

Серафина вытягивает руку, а продавщица ведет по ее коже концами маленькой плети.

Вид двух красивых женщин, играющих вместе, должен бы возбуждать. Но в животе вспыхивает волна собственничества.

Если кто и будет дразнить Серафину, даже в шутку, то только я.

Я отталкиваюсь от стены, прячу телефон в карман и направляюсь к стойке с плетками и хлыстами.

Серафина поворачивается ко мне, глаза сияют.

— А можно взять вот эту?

Я хватаю ее за руку и притягиваю ближе, не отрывая взгляда.

— Все, что захочешь, ангел.

Щеки ее заливает нежный румянец. Она склоняет голову и смотрит на меня из-под ресниц, и мое сердце пропускает удар. Этот взгляд такой застенчивый, такой невинный, почти заставляет забыть, что она дикарка-убийца… пока я не замечаю крошечные капельки крови Моники на ее пальцах.

Я должен напоминать себе, что она под запретом.

Серафина уже достаточно натерпелась и ей совсем не нужно снова связываться с убийцей. Особенно с тем, кого тоже обучал Антон.

Антон извратил и сломал неопытную юную девочку, превратив стресс в привычку убивать.

Укротить Серафину будет куда сложнее, чем просто приютить Мико. В ней есть тьма, что откликается на мою собственную, не говоря уже о влечении, о котором не просил. Мне нравятся высокие, раскрепощенные брюнетки, не привязывающиеся ни к кому. А не крошечные, ангельские блондинки.

Когда она научится контролировать свои убийственные инстинкты и воссоединится с братом — я не собираюсь ее удерживать.

— Что-нибудь еще? — спрашиваю, указывая на переполненную корзину.

Она бросается к книжной полке, вытаскивает раскраску, блокнот в розовом меху и упаковку фломастеров.

— Пошли домой.

Дом.

Она провела со мной меньше двух суток, а уже считает мою квартиру своей.

Мой член дергается от воспоминания о ее смертоносном «пробуждении».

Серафина — первая женщина, которая не шарахается от того, чем я зарабатываю на жизнь. Не то чтобы это имело значение, я не ищу романтических привязанностей.

После того как мы покупаем две корзины товаров, я отвожу ее в универмаг, чтобы подобрать одежду по размеру.

Меня не удивляет, что она выбирает только вещи в оттенках нежно-голубого и розового, но удивляет другое — она берет исключительно домашнюю одежду. Наверное, ей до смерти надоели те милые платьица, которые были частью ее прежней работы.

К моменту возвращения квартира снова идеально чистая, в воздухе только легкий запах хлорки.

Заслуга Дона и его бригады по зачистке.

Мы разгружаем пакеты на обеденном столе, и Серафина не теряет ни секунды, чтобы снова заговорить о тренировке.

— Мы будем использовать игрушки? — спрашивает она, глаза сверкают.

— Ты пока не сделала ничего, за что могла бы получить награду или наказание, — отвечаю я.

Ее брови сдвигаются.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сама просила помочь тебе обуздать свои порывы, — говорю я. — Мне нужно понять, что творилось у тебя в голове, когда ты убила Билли Блю.

Ее черты темнеют, и вся радость в мгновение исчезает, оставляя только холод и мрачность.

— Ничего.

Я жду, надеясь на продолжение. Но она молчит.

— Ты потеряла сознание? — спрашиваю я.

— Нет.

— Тогда как ты объяснишь, что произошло?

— Я защищалась.

Знакомое давление нарастает за глазами, и я тру место между бровями. Она явно решила заставить меня добиваться ответов.

— Ударить ножом нападающего — это самооборона. Но почему ты продолжила? Почему зашла так далеко, что отрезала ему член?

— Вообще-то, это было первое, куда я ударила. — Она отводит взгляд и высоко задирает носик.

— Такой удар обездвижил бы любого мужчину. Почему ты не разбудила меня?

Она резко поворачивает голову и сверлит меня взглядом, глаза пылают синим огнем.

— Ты на его стороне?

— Я хочу понять, почему ты так далеко зашла, — говорю я.

Ее дыхание учащается, губы сжимаются в гримасу.

— Потому что он этого заслуживал, — рычит она.

— Заслуживал, — спокойно соглашаюсь я. — Но ты все еще не объяснила, что происходило у тебя в голове.

Ее руки сжимаются в кулаки на столешнице, и маленькое тело дрожит от скрытой ярости, которая может родиться только из многолетней боли.

Что, черт возьми, эти люди сделали с этой девушкой?

Инстинкт защитника поднимается во мне, подсказывая, что Серафине нужно дать передышку. Она не должна снова переживать то, что с ней сделали — это должно быть невыносимо. Но я не могу работать вслепую, а она не может и дальше срываться, и попадать в неприятности. Я этого не допущу.

Тишина продолжается, пока я не напоминаю ей, что мне нужны ответы, резким: — Серафина.

— Я ни о чем не думала, — выдает она сквозь зубы. — Я видела только их лица.

— Чьи? — спрашиваю я, представляя ее мучителей.

— Мужчин, которых папа использовал, чтобы наказывать Маму.

— Под «папой» ты имеешь в виду Фредерика Капелло?

Ее лицо перекошено.

— Он мне не отец. Он монстр.

— Но ты зовешь его Папой.

Поникнув, она склоняет голову, пряча лицо за завесой волос.

— Я звала его так всю жизнь. Он раньше был нормальным папой, жил с нами в доме на холме, с Габриэлем и мамой.

— Что изменилось?

— Однажды ночью я услышала шум. Папа должен был быть в отъезде по работе. Когда я пошла разбудить маму, кровать была пустой, поэтому я взяла биту и тихо спустилась вниз.

Ее дыхание учащается, сжатые кулаки на столе прижимаются к груди. Я хочу протянуть руку, положить ладонь ей на плечо, передать хоть каплю поддержки, но боюсь нарушить момент.

— Шум доносился из папиного кабинета, — сипит она. — Я заглянула внутрь. Там был он, с телохранителями. Они согнули маму через его стол.

Несколько секунд стоит звенящая тишина, нарушаемая лишь ее тяжелым дыханием.

— Они насиловали ее по очереди. Она кричала, умоляла остановиться, а папа говорил, что она получает по заслугам.

У меня перехватывает дыхание.

— Сколько тебе было лет? — спрашиваю я.

— Мне только исполнилось шестнадцать, — шепчет она. — Я не знала, что делать и как помочь. Я застыла. Мне было страшно, я боялась, что они переключатся на меня.

— Что ты сделала?

— Побежала наверх. — Голос ее срывается. — Взяла трубку, позвонила в полицию и умоляла прислать кого-нибудь.

— Ты не могла с ними справиться одна, — говорю я ей.

— Женщина на линии сказала, что отправит патруль. Посоветовала не приближаться к ним и найти, где спрятаться. Но никто не пришел. Шум... он становился все ужаснее, поэтому я снова пошла наверх за пистолетом. — Несколько секунд она молчит, ловя дыхание. — Я хотела зайти и застрелить тех, кто мучил ее… но нашла одного из них на полу, с перерезанным горлом. Кругом была кровь. Я запаниковала.

Может, у матери Серафины был роман с этим мертвецом?

— Что ты сделала потом? — спрашиваю я.

— Убежала из дома. Побежала через сад к дому, где жил Феликс.

— Кто такой Феликс?

— Наш водитель.

— Он помог тебе?

Она качает головой.

— Феликс сказал, что полиция не приедет, потому что папа слишком влиятельный. Он сказал, что если я хочу сбежать, он отвезет меня куда угодно.

В отчаянии она вцепляется себе в волосы, пытаясь вырвать их с корнем.

— Мне нужно было остаться. Мне нужно было застрелить их.

— Серафина. — Я хватаю ее за руки и сжимаю, пока пальцы не распрямляются и она не разжимает хватку. Кожа у нее влажная и горячая, будто она заново переживает ту ночь. — Ты была ребенком. Ничего из того, что ты могла сделать, не спасло бы ее.

Как только она отпускает волосы, то со всего размаха бьется лбом о стол — настолько резко, что я вздрагиваю.

Черт.

Я вскакиваю и притягиваю ее в свои объятия.

— Не причиняй себе вред.

Серафина бьется кулаками, пытаясь вырваться, но я только крепче удерживаю, давая ей возможность выместить ярость, пока ее удары не замедляются и тело не обмякает.

Я выдыхаю. Я слишком хорошо знаю эти чувства — бессилие, вина, ярость. Три яда, которые она носила в себе полжизни. Она, вероятно, прокручивала ту ночь снова и снова, проклиная себя за то, что не поступила иначе.

Неудивительно, что она убила Билли Блю и всех остальных. Ее гнев был направлен не на одного нападавшего и даже не на троих. Он был направлен на целую категорию мужчин.

— Не вини себя. Ты сделала все, чтобы выжить, — шепчу ей в волосы.

— Нет, ты не понимаешь. Я попросила Феликса отвезти меня к Нанне, а потом папа… — Она издает такой мучительный, сорванный звук, что у меня мурашки бегут по спине. — Папа пришел следующим утром с теми мужчинами и забрал нас обеих. Теперь Нанна и мама мертвы из-за меня.

У меня перехватывает дыхание.

Серафина отстраняется, ее глаза налиты кровью.

— Отпусти меня. Я хочу спать.