86. АМЕТИСТ

Все болит. Такое ощущение, что мое тело засунули в стиральную машину и несколько раз прокрутили на отжиме. Боль пронизывает до костей, и я уверена, что мышцы, к которым она приложена, разорваны в клочья.

Поверхность под моей спиной жесткая и неудобная, с едва уловимым запахом отбеливателя. Я пытаюсь пошевелиться, но конечности не слушаются. Искусственный свет пульсирует на моих веках в такт пульсирующей боли в голове. Ужас пробивается сквозь пелену. Это не похмелье — это что-то гораздо более ужасное.

Я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как в меня попал дротик возле церкви. Это мог быть час, день или больше. Судя по холодному воздуху, обдувающему мою кожу, тот, кто нас забрал, снял с меня то, что осталось от одежды. Боль от грубого секса с Ксеро утихла, и эта часть моего тела все еще цела.

Приближаются шаги, зловещий стук каблуков, от которого волосы на голове встают дыбом.

Мое сердце бешено колотится, выброс адреналина прогоняет сонливость, и я прихожу в полубодрствующее состояние.

Я приоткрываю глаз и вижу, что лежу на полу в ванной, отделанной мрамором. У меня перехватывает дыхание, когда я бросаю взгляд из стороны в сторону.

Ксеро нигде нет.

Дверь распахивается, и в комнату врываются рубиново-красные туфли на шпильках, надетые на ноги, такие же, как у меня. Мой желудок сжимается от мучительной смеси тошноты и страха. Мне не нужно смотреть этой женщине в лицо, чтобы понять, что это Долли.

Ее шаги приближаются, цокая по мраморному полу и отдаваясь в моих ушах в такт бешеному стуку моего сердца.

— Просыпайся, ленивая сучка. — Она подкрепляет свои слова резким ударом под ребра.

Я даже не вздрагиваю, хотя мне хочется схватить ее за лодыжку, притянуть к себе и потребовать рассказать, что она сделала с Камилой и Ксеро. Но, как бы я ни старалась, мое тело не двигается.

Долли протягивает руку, запускает пальцы в мои кудри и поднимает меня за волосы. Не успеваю я опомниться от боли, пронзающей голову, как она дает мне звонкую пощечину, от которой я окончательно прихожу в себя.

Вздрогнув, я отшатываюсь, чувствуя головокружение.

Шок проходит, уступая место всепоглощающему отчаянию. Я снова в руках Долли. В лучшем случае Ксеро находится в другой комнате, где его пытает Дельта. В худшем — он мертв.

— Ты трусливая шлюха. Что, черт возьми, ты натворила с нашими инвесторами? — визжит она.

Я стискиваю зубы, не желая отвечать.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — кричит она, и ее голос эхом разносится по кафельным стенам.

Пока я беспомощна, я не стану этого делать. Не сейчас, когда я все еще под действием наркотиков. Не сейчас, когда у нее в руках вся власть. Что бы они ни вложили в этот отравленный дротик, я не в состоянии сопротивляться, и будь я проклята, если доставлю ей удовольствие ответом.

— Иди сюда!

Она тащит меня по холодному, твердому кафелю к душевой кабине, с каждым шагом моя боль усиливается. Резким движением она открывает краны, и из них льется каскад ледяной воды. Я задыхаюсь от шока, мои зубы стучат. Мои конечности дрожат и сводит судорогой от холода. Я вкладываю в свои конечности всю свою решимость, но они не могут спастись от пронизывающего холода.

Дверь снова со скрипом открывается, впуская мужские шаги. У меня внутри все переворачивается, я отчаянно надеюсь, что это Ксеро, но в глубине души понимаю, что буду разочарована.

— Ты звала меня? — спрашивает мужской голос, от которого у меня кровь стынет в жилах. Это Локк. Тот самый златовласый красавчик, которого назначили ответственным за наркотики. Он усмехается. — Что ты делаешь?

— Пытаюсь искупать эту сучку, но она не дается, — отвечает Долли.

— Ты ввела противоядие? — спрашивает он.

Долли кокетливо хихикает.

— Забыла.

— Понятно. Перед аукционом нужно сделать сто и одну вещь.

У меня перехватывает дыхание.

Аукцион?

По мере того, как они удаляются в ванную, их голоса становятся приглушенными. Я зажмуриваю глаза, пытаясь сосредоточиться на их разговоре сквозь рев текущей воды.

Судя по обрывкам фраз, которые мне удается уловить, Дельта устраивает очередной фуршет, на который он пригласил новую группу инвесторов, чтобы провести закрытое представление. Я прислушиваюсь, не упомянут ли Ксеро, но слышу только о новой горячей суперзвезде, которая разорвет меня на части на глазах у зрителей, а затем тот, кто предложит самую высокую цену, осквернит мой труп.

Долли заходит в душ.

— Отдай ей половину.

— Ты уверен? — спрашивает Локк.

— Она будет слабой, но не настолько, чтобы лежать мертвым грузом, — отвечает она. — Я введу ей остальное перед началом торгов.

Холодная вода прекращается, и я начинаю задыхаться. Паника охватывает меня, когда игла вонзается в мой бицепс. Тепло распространяется от места укола и стекает по моему предплечью, вызывая ощущение покалывания в конечностях.

Локк выходит из душа, задерживаясь, чтобы поцеловать Долли.

— Подожди пару секунд, — шепчет он, прижимаясь к ее губам.

Когда я пытаюсь пошевелить пальцами, они дергаются. Я посылаю такой же сигнал пальцам ног, и они поджимаются. Пока они продолжают целоваться, я сжимаю руки в кулаки и пытаюсь пошевелить плечами.

Дрожа от напряжения, я приподнимаюсь и сажусь, но все еще слишком слаба, чтобы встать. Я прислоняюсь к холодной плитке, вкладывая всю свою ненависть в этот взгляд.

Теперь, когда я выпрямилась, я могу получше рассмотреть Долли. Она покрасила светлую часть волос в темно-каштановый цвет и заплела их в косички, отчего стала похожа на маму.

На ней клетчатый передник с глубоким вырезом, белые носки и красные туфли. Это гротескный косплей на «Волшебника страны Оз», от которого меня тошнит.

Слезы подступают к глазам, в носу щиплет. Какого черта я зацикливаюсь на ее наряде, когда мне предстоит умереть? Что еще важнее, что они сделают с Ксеро?

Долли отстраняется, поправляет Локку лацканы и хлопает его по заднице. Я бы накричала на нее за то, что она предала нас, но он и так все знает. Он был в той парочке, которая усыпила Барретта и Сета, оставив их на растерзание.

Он выходит из комнаты, оставляя меня наедине с Долли, которая сбрасывает красные туфли на каблуках и стягивает с себя платье-сарафан. Под ним она голая, ее тело покрыто бледными шрамами. Они могут быть такой же формы, как те, что оставила на мне Дельта, но его порезы были чистыми и аккуратными, и со временем от них остались лишь тонкие шрамы. У Долли порезы неровные и жестокие, это полотно пыток и боли, превратившее ее в маньяка.

С трудом сглотнув, я прижимаюсь к краю душа, внутри у меня все переворачивается. Теперь, когда у меня сохранилась большая часть воспоминаний, я могу думать только о том, что ее отправили в «Три судьбы», а потом четырнадцать лет терпела невыразимые мучения. Ее сарказм неуместен. Мы обе были пешками. Ей нужно направить свою жажду мести в нужное русло.

— Долли, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — А ты знала, что Шарлотта все еще жива?

Она берет бутылку шампуня.

— О чем ты говоришь?

— Няня, которую вы нашли убитой?

— Каппа? — переспросила она. Она заходит в душ и выливает мне на голову полбутылки шампуня.

Я сглатываю.

— Да.

— Это была шутка, но ты сошла с ума и задушила ребенка. А потом ты убила папу.

— Я не…

— Стой смирно и не болтай. — Долли запускает руки мне в волосы и намыливает их шампунем. — Я не могу представить тебя на аукционе с зелеными волосами, от которых воняет сексом и дымом.

— Я не убивала Хита. Это был Каппа.

— Всем плевать. Из-за тебя папа не забрал меня из «Трех судеб». Я осталась там, соблазняя и убивая придурков. А потом, когда я была подростком, меня насиловали и резали ножом больные извращенцы. И все из-за тебя.

— Все было не так. Папа…

Ее кулак врезается мне в лицо, и я отшатываюсь от резкой боли.

Я пытаюсь вырваться из ее жестоких объятий, но Долли держит меня железной хваткой. Она впивается костяшками пальцев в мой затылок, и с каждым движением по моей шее разливается жгучая боль. Я сбивчиво излагаю истинную версию событий. Мой голос звучит отчаянно и напряженно.

Вода обжигает мне нос, заставляя задыхаться. Мыло-шампунь щиплет глаза, они слезятся. Несмотря на жжение и мои отчаянное сопротивление, она включает душ на полную мощность и не собирается меня слушать. Я слепо тянусь к ней, пытаясь оттолкнуть, но она неумолима.

— У тебя было четырнадцать лет, чтобы придумать оправдание для мамы. — Долли швыряет мою голову об стену, и от резкой боли у меня перед глазами замелькали искры. — Даже не думай, что я проглочу твою чушь.

В последний раз яростно дернув меня за волосы, она швыряет мою голову об стену.

Боль вспыхивает, острая и ослепляющая, и я вздрагиваю. Когда она отступает, я падаю на пол душевой, хватая ртом воздух, перед глазами все плывет, голова кружится. Ошеломленная и дезориентированная, я дрожу под струями прохладной воды, которая смешивается с моими слезами.

Следующие несколько минут сливаются в одно размытое пятно. Долли вытаскивает меня из душевой, чтобы высушить волосы, и не обращает внимания на мои объяснения. Она окрасила левую сторону моих волос в тот же темно-каштановый цвет, что и свои, и мы снова стали похожи друг на друга.

Ничто из того, что я рассказываю ей о Дельте и о том, что у папы были дела с ФБР, не вызывает у нее удивления, но она отказывается верить, что мы оба были пешками в жестокой игре мести.

Я стискиваю зубы, пока она заставляет меня надеть ее клетчатое платье. Раз уговоры не помогают, может быть, она отреагирует на мой антагонизм.

— Если бы ты ударила папу ножом, как я, он бы не отвез тебя в «Три судьбы», — говорю я.

— О чем ты говоришь? — выплевывает она.

— Ты сидела сложа руки, зная, куда едешь, и ничего не предпринимала. Ты сама виновата, что не жила с нами с мамой.

Я морщусь, произнося эти слова, потому что это неправда. Долли была совсем ребенком. Но я тоже была на ее месте и не могу допустить, чтобы из-за моего сострадания к ней меня убили. Может быть, она приготовилась к потоку оправданий, а может быть, жестокость — единственное, что она понимает. В любом случае я не позволю ей отдать меня на растерзание этим хищникам.

Она отступает, ее глаза расширяются.

— Сука. Тебе мало того, что ты разрушила мою жизнь, так ты еще и обвиняешь меня в том, что я не убийца?

Чувство вины сдавливает мне горло и грудь. Мне нужно идти вперед, несмотря на эти полные ненависти слова.

— Ты что, не понимаешь? Папа нас подставил. У мамы был роман с ее психотерапевтом, и он сделал все это, чтобы отомстить. Мы были просто случайными жертвами.

Она с силой бьет меня по лицу, и я едва не падаю со стула.

— Ты что, считаешь меня дурой? — шипит она. — Я много лет назад узнала правду и вышла замуж за этого больного старикана, чтобы уничтожить его изнутри.

Я смотрю на нее, разинув рот.

— Ты и Дельту тоже хочешь уничтожить?

— Я привезла сюда Ксеро, чтобы он забил его до смерти, — выплевывает она. — Разве ты не знаешь, что враг моего врага — мой друг?

— А как же я? — шепчу я.

Она пригибается ко мне, хватает за подбородок и заставляет встретиться с ней взглядом.

У меня внутри все дрожит. Это мой самый страшный кошмар, ставший явью. Чудовище с моим лицом протягивает руку сквозь стекло, чтобы украсть мою душу.

Смотреть в ее глаза — все равно что смотреть в бесконечное зеркало отвращения к себе, в кошмар, от которого, как я думала, мне никогда не убежать. Отражение тянется до бесконечности, воскрешая воспоминания, которые я бы убила, чтобы забыть.

В ее сердитом взгляде тлеют годы гноящейся обиды. До сих пор я по-настоящему не понимала, что такое ад.

— Он думает, что ты обидела его неряшливую сестру.

Это слово ранит, как нож в живот.

— Что?

— Значит, ты умрешь, а я буду жить долго и счастливо со своим сексуальным зятем, — отвечает она с ухмылкой.

— Нет?

— У нас так много общего, — говорит она, как будто я ничего не сказала. — Мы обе — убийцы детей, обе жаждем отомстить Дельте. Обе убиваем недостойных братьев и сестер. Ксеро ничего не заметит.