3. АМЕТИСТ

Ничто не выведет меня из этого кошмара. Ни прикусывание внутренней стороны щеки, ни зажмуривание и снова открывание глаз, ни даже попытки разбиться о стену этого фургона. Грубиян и красавчик, мой двойник, запихали меня в смирительную рубашку и бросили в кузов грузовика. Эти ублюдки засунули мне в рот кляп и какую-то сбрую, чтобы я не мог кричать. Все, что я могу, — это колотить в дверь, как мул.

Мои руки туго стянуты плотной тканью, закрепленной на запястьях, локтях и бицепсах. Это не так неудобно и не так сковывает движения, как смирительная рубашка, но, думаю, в этом и смысл. Смирительные рубашки должны плотно прилегать к телу, создавая обманчивую иллюзию безопасности и не давая вам попытаться сбежать. Откуда мне было знать?

Я пожимаю плечами, пытаясь ослабить путы, но они затянуты слишком туго. Ремни на спине моей куртки прикреплены к крюку в кузове грузовика. Я едва могу дотянуться до дверей. Ксеро научил меня, как освобождаться от веревок, наручников, кабельных стяжек и замков на сундуках, но не научил, как выбраться из такого приспособления.

Черт.

Почему я вообще думаю об этом предателе в такой момент? Он хуже моего паршивого учителя музыки, мистера Лоусона, который, по крайней мере, не приставал ко мне. Ксеро создал совершенно другую реальность, в которой он защищал меня от режиссеров снафф-фильмов, а сам делил мое тело с несколькими мужчинами.

Боль пронзает мою грудь, я сгибаюсь пополам и хватаю ртом воздух. В конце концов, Ксеро был таким же, как и все остальные предатели, и поэтому он должен был умереть. Но даже зная это — даже после всех предательств — мое предательское сердце все равно сжимается от горя. Горя от того, что могло бы быть. Какая-то часть меня задается вопросом, могла ли я его изменить. Или хотя бы спасти нас.

Грузовик останавливается, двигатель затихает, и я выныриваю из своих мыслей. Если я застряла в осознанном сне, значит, мне нужно взять ситуацию под контроль. Может быть, я даже смогу призвать на помощь какие-нибудь суперспособности, чтобы сбежать от двойника и его приспешников.

Я шевелю пальцами, пытаясь создать огненные всполохи, чтобы прожечь ткань, но ничего не происходит. Снаружи грузовика раздаются шаги, сопровождаемые звонким смехом, от которого по моей коже бегут мурашки. Мой пульс отдается в ушах, когда я слышу скрип замков.

Двери с грохотом распахиваются, и в кабину грузовика льется дневной свет. Я щурюсь. В проеме маячит силуэт громилы, заслоняя большую часть солнечного света.

Он смотрит на меня сверху вниз и ухмыляется. Без шляпы он не такой устрашающий. Серые глаза смотрят на меня из-под грубых мужских черт, как у боксера или звезды боевиков.

— Будешь хорошей девочкой? — рычит он.

Я вжимаюсь в стену.

— Фен, — рявкает Долли, и от ее голоса у меня по спине бегут мурашки. — Хватит придуриваться, достань ее.

Улыбка Фена сходит на нет. Он забирается в грузовик и отстегивает ремни, которыми я привязана к крюку. Я отшатываюсь, но он бросается вперед, хватает меня за талию и вытаскивает из грузовика на ослепительный дневной свет. Глаза щиплет, я моргаю снова и снова, пока зрение не проясняется.

Мы стоим на взлетно-посадочной полосе аэропорта, где ровными рядами припаркованы небольшие самолеты. Долли и красавчик уже идут к трапу.

У меня внутри все сжимается. Сон это или нет, я не могу позволить этим людям перенести меня в другое место. Любой поклонник криминальных сериалов знает, что именно в такие моменты с жертвами происходит самое ужасное.

Вырываясь из хватки Фена, я кричу, но звук заглушает шлем. С кряхтением Фен сжимает мои руки, чтобы я не дергался.

— Просто расслабься, — рычит он мне в ухо. — Тогда не пострадаешь.

Я дергаю головой вперед, потом назад, ударяя его лбом. Боль пронзает основание черепа, но Фен с ревом отпускает меня. Я падаю на асфальт, больно приземляясь на копчик, но это ничто по сравнению с агонией от того, что мне нужно убежать. Вскочив на ноги, я вырываюсь от этого грубияна и бегу через взлетно-посадочную полосу к зданию.

— Ты, ублюдок, — кричит Долли. — Держи ее!

Стиснув зубы, я ускоряю шаг, мои ноги двигаются быстрее. Здание становится все ближе с каждой секундой. Это сооружение из стали и стекла с отражающими стеклами, которые отражают плоскости и окружающее асфальтовое покрытие.

Позади меня Фен бросается в погоню, но я сосредотачиваюсь на двойных дверях, которые открываются перед охранником, рыжеволосым парнем, которому на вид не больше девятнадцати. Он останавливается как вкопанный, у него отвисает челюсть, но он не делает ни малейшего движения, чтобы помочь.

— Остановите ее! — кричит Долли.

Когда охранник лезет в карман, у меня вспыхивают надежды, но он достает телефон и начинает снимать.

Слезы наворачиваются на глаза, но я продолжаю идти к двери, у меня нет ни времени, ни сил, чтобы проклинать его за бессердечие.

Что-то тяжелое врезается мне в спину, и я падаю на землю. Голова с силой ударяется о асфальт, и перед глазами все плывет.

— Неплохо, — говорит охранник. Фен поднимает меня с земли и перекидывает через плечо. — Другого такого у тебя не будет.

— Нет! — Я прижимаюсь к его телу и зову на помощь, но все слова звучат приглушенно из-за ткани, закрывающей мой рот.

Фен разворачивается и направляется к одному из частных самолетов. Как бы отчаянно я ни сопротивлялась, его хватка становится все крепче, пока я не перестаю дышать.

— Дай-ка я взгляну на нее. — Долли появляется рядом со мной, хватает меня за волосы и запрокидывает голову назад. Я вздрагиваю, отчасти от боли, но в основном от взгляда этих злобных зеленых глаз. — Тьфу. Ты повредил лицо.

— Но она же убегала, — бормочет Фен.

— Потребуется несколько дней, чтобы подготовить ее к съемке, — визжит она. — Теперь мне придется заменить ее, пока она не поправится.

Фен замолкает.

— Прости.

— Камера готова?

О черт. Пожалуйста, только не говори, что это про фильм ужасов.

— Грузите ее в этот чертов самолет, — говорит она.

Крепкое тело Фена обмякает, и я чувствую, как он кивает. Его уныние — лишь малая толика тупой боли уныния, ослабляющего мою волю к жизни. Ужас пронзает меня изнутри, как гром среди ясного неба, при мысли о том, что я могу закончить, как Лиззи Бат. Не говоря ни слова, он несет меня к трапу частного самолета.

Позади нас смеется красавчик.

— Тебе следовало дать ей успокоительное.

Долли фыркает.

— Я хотела, чтобы она почувствовала, как вся ее жизнь превращается в дерьмо.

Красавчик говорит что-то, отчего она хихикает.

— Ну ладно. — Она щелкает пальцами. — Подожди минутку. Локк хочет кое-что ей дать.

Фен останавливается на секунду, достаточную для того, чтобы красавчик неторопливо подошел ко мне и приказал здоровяку взять меня на руки. Я ерзаю в его объятиях. Фен снова пытается вырваться, но он сжимает меня так крепко, что я не могу дышать.

Раньше я думала, что у Ксеро холодные глаза, но это был всего лишь цвет. Радужка Локка чернильно-синяя, в ней нет ничего человеческого. Она расположена на идеально пропорциональном лице, как у куклы Кена.

Он приближается ко мне со шприцем, наполненным прозрачной жидкостью. Каждый волосок у меня на затылке встает дыбом. Я качаю головой, мои глаза наполняются слезами. Я не хочу терять сознание и позволять этим ублюдкам подвергать мое беззащитное тело еще большим зверствам. Я не могу допустить, чтобы это повторилось.

— Не нужно сопротивляться, маленькая самозванка, — растягивает он слова, и его губы растягиваются в улыбке. — Мы будем очень хорошо заботиться о тебе, когда ты будешь спать.

Осознание того, что меня ждет, вызывает прилив адреналина и заставляет отчаянно сопротивляться. Я дергаюсь из стороны в сторону и кричу, несмотря на кляп во рту. Мой взгляд прикован к зданию, в котором только что исчез охранник. Что с ним случилось? Где сигнализация? Что это за аэропорт, где невинных людей похищают и увозят на частных самолетах?

В шею вонзается игла, и я хнычу, а мои глаза наполняются слезами. Обычно кошмары заканчиваются в этот момент, когда ужас становится невыносимым. Я просыпаюсь в постели, весь в поту, с бешено колотящимся сердцем. Но я все еще здесь. Тьма застилает мне глаза, превращая мир в размытое пятно.

Когда мое тело обмякает, Локк отворачивается от меня и прижимает Долли к себе. На периферии моего зрения они вдвоем идут к частному самолету. Мой разум борется за то, чтобы не уснуть, но тело поддается действию наркотика.

Не успеваю я понять, что, черт возьми, все это значит, как мир погружается во тьму.

-----

Я снова просыпаюсь, рухнув на заднее сиденье школьного автобуса, мчащегося по лесистой местности. За деревьями виднеются холмы, на которых пасутся овцы. Заходящее солнце окрашивает небо в мандариновые и сиреневые тона, придавая шерсти особые оттенки.

Моя шея пульсирует, а на языке ощущается слабый привкус химикатов. Я пытаюсь пошевелиться, но головокружение и ремни удерживают меня на месте.

Впереди на водительском сиденье сидит Фен, а Долли и Локк воркуют на переднем сиденье. Я не слышу их разговора из-за гула двигателя, но уверен, что, что бы они ни задумали, я пожалею, что не погибла от рук преподобного Тома.

Я поднимаю глаза и вижу камеры, установленные под потолком автобуса, с мигающими красными огоньками, указывающими на то, что они ведут запись.

Автобус проезжает по неровному участку дороги, и меня начинает тошнить. Я сгибаюсь пополам и стону.

— Она очнулась, — голос Локка пробивается сквозь пелену перед глазами. Они подходят ближе, и внутри у меня все сжимается от боли.

— Ты узнаешь это место? — спрашивает Долли.

Я качаю головой.

— Что с тобой, самозванка? — спрашивает она.

— Может, она стесняется, — со смехом говорит Локк.

Долли садится рядом со мной и придвигается так близко, что ее тепло проникает сквозь мою смирительную рубашку. Локк устраивается на переднем сиденье, его безжизненные голубые глаза оглядывают нас.

— Вы так похожи, что даже жутко, — говорит он с придыханием.

— У нее на виске синяк, — бормочет Долли.

— Ты можешь прикрыть это косметикой. — Локк наклоняется, его пальцы тянутся к моему лицу. Я отшатываюсь, но Долли шлепает его по руке.

— Никто не смеет прикасаться к ней без моего разрешения, — огрызается она.

— Прекрасно, — бормочет Локк, прежде чем подмигнуть мне.

Я прижимаюсь к окну, стараясь держаться как можно дальше от Долли, но она придвигается все ближе, как хищник, любующийся своей добычей, прежде чем броситься на нее для убийства.

Эти люди не просто убивают насильников, они получают от этого удовольствие. Они напоминают мне хулиганов из школьной поездки. Они хотят не только снять на видео мое унижение и смерть. Они хотят, чтобы я страдала за грехи, о которых даже не помню.

От Долли пахнет ацетоном, когда она приближается ко мне, проводя пальцами по моей челюсти в притворной ласке.

— Ну как тебе? — спрашивает она.

Я хмурюсь.

Она хватает меня за челюсть грубыми пальцами и поворачивает мою голову к лобовому стеклу.

— Теперь ты его узнаешь?

Я оборачиваюсь и смотрю в лобовое стекло, чувствуя, как в груди сжимается от тревоги.

Мы на неухоженной территории викторианского здания. Его осыпающиеся красные кирпичи скрыты под толстым слоем плюща. Природа захватила внутренний двор, заросший сорняками высотой с молодые деревца.

У меня возникает ощущение дежавю, от которого я теряю рассудок. Несмотря на то, что я не понимаю, что, черт возьми, происходит, я не могу избавиться от этого леденящего душу чувства, что все это мне знакомо.

— Ну? — рявкает Долли.

Я качаю головой, не желая доставлять ей удовольствие.

— Те фотографии, которые я тебе прислала, должны были освежить твою память.

Я хватаю ртом воздух и подаюсь вперед. Все это время я думала, что полароидные снимки сделаны человеком в возрасте.

— Это психиатрическая лечебница Святой Кристины. — Она обнимает меня за плечи и прижимает к себе. — Добро пожаловать в твой бывший дом.