18. АМЕТИСТ

Я резко открываю глаза и снова оказываюсь в обитой войлоком камере. В груди жжет от нехватки воздуха, и я корчусь в тесных путах смирительной рубашки. Боль между ног такая же явная, как и невыносимая. Меня насиловали. Испортили. Был ли Дельта насильником, человеком, который вернул меня в эту белую тюрьму, или и тем, и другим? В любом случае, ненависть, бурлящая в моих венах, превращается в отчаяние.

Слезы жгут мне глаза. Я просто хочу свернуться калачиком и умереть.

— Аметист? — говорит Ксеро мягким голосом.

— Ты знаешь, что со мной случилось? — спрашиваю я.

Он колеблется.

— Да.

— Сколько их было?

— Дельта, когда он удалял пессарий.

Он не уточняет. Я не спрашиваю, сколько раз и что еще он мог сделать со мной на том диване. Какой в этом смысл, если я и так на грани безумия?

У меня перехватывает дыхание, сердце бьется вяло. Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной, такой грязной.

В горле встает ком, и я с трудом сглатываю, сдерживая жгучие слезы.

— Неудивительно, что ты так стараешься его найти. Он настоящий дьявол.

Он хмыкает.

— Я сказала что-нибудь компрометирующее? — спрашиваю я.

— Он знает, что у тебя галлюцинации, но это все, чем ты поделилась. — Его теплая рука опускается мне на плечо. — Ты пыталась защитить нас.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в его бледно-голубые глаза.

— Это меньшее, что я могу сделать после того, что я сделала.

Ксеро морщится. Я удивлена, что он так меня понимает. Вся эта ситуация с Долли, Дельтой и остальными — моих рук дело. Если бы я в то утро расспросила его подробнее, а не впала в ярость, я бы до сих пор была в безопасности в подполе.

— Не думай так, — говорит он.

Я зажмуриваюсь, не в силах контролировать свои мысли так же, как галлюцинации. В голове по-прежнему каша. Даже если бы я вернула воспоминания о Дельте, это не спасло бы меня от ужасной смерти.

— Аметист, — резко говорит Ксеро.

— Что еще ты хочешь, чтобы я думала? — Я открываю глаза, смахиваю слезы и сажусь. — Все бесполезно. Я умру.

Когда он вздрагивает, мое сердце замирает. Я не хотела срываться на Ксеро. Он здесь настоящая жертва, даже если он всего лишь плод моего воображения. Мало того, что я убила его ни за что. Теперь ему приходится смотреть, как я страдаю.

Прежде чем я успеваю погрузиться в пучину отчаяния, мои мысли прерывает стук приближающихся шагов.

По моему лбу струится холодный пот. Дыхание учащается. Толстые полосы напряжения обвивают мою грудь, заставляя очертания Ксеро мерцать. Я забиваюсь в самый дальний угол своей камеры. Я не могу позволить ему утащить меня в другую часть съемочной площадки, где меня будут пытать или насиловать.

— Успокойся, маленькое привидение. Ты слишком часто дышишь, — говорит он.

Я делаю глубокий вдох, но он едва помогает, и я задыхаюсь. Что-то не так. У меня паническая атака. С такими темпами я умру, даже не добравшись до камер.

Звук шагов, эхом разносящийся по моим ушам, становится таким громким, что дрожит каждая косточка в моем теле. Перед глазами пляшут пятна, а по краям зрения темнеет. Давление на грудь нарастает, пока Ксеро не начинает то появляться, то исчезать. Он шевелит губами, но я ничего не слышу из-за шума крови в ушах. Что-то происходит не так. У меня плохая реакция на один из препаратов.

К тому времени, как дверь распахивается, у меня темнеет в глазах, и я с глухим стуком приземляюсь на мягкий пол.

На несколько мгновений все замирает, пока вода не брызжет мне в лицо. Когда я возвращаюсь в болезненное настоящее, чьи-то большие руки переворачивают меня на спину.

Я резко открываю глаза и шумно выдыхаю.

Грант смотрит на меня широко раскрытыми глазами, его лицо скрыто хирургической маской.

— Эми, — говорит он с паникой в голосе. — Ты в порядке?

Этот вопрос пробуждает во мне что-то, о существовании чего я даже не подозревала, — странное зерно черного юмора. Смех застревает у меня в груди, перекрывая доступ воздуха. Вся моя жизнь уже пошла под откос. Меня вскрыли, надругались над моим телом с помощью псевдомедицинского оборудования, накачали наркотиками и изнасиловали. Как, черт возьми, по-твоему, я себя чувствую?

— Не могу дышать, — отвечаю я. — Смирительная рубашка слишком тугая.

Он хмурится.

— Я принес тебе еду.

— Не могу есть. Рубашка слишком тугая.

Он переворачивает меня на живот и ослабляет пряжку, стягивающую рукава. Мои руки разжимаются, и я набираю полные легкие воздуха.

— Лучше? — спрашивает он и помогает мне сесть.

Я моргаю, чтобы избавиться от пятен. Качаю головой из стороны в сторону, разгоняя туман в голове. Ксеро снова исчез, что может означать что угодно. Поскольку его нет рядом, чтобы отговорить меня доверять Гранту, я пользуюсь случаем наладить общение.

— Ешь, — говорит он.

Мой взгляд падает на собачью миску с той же кашей, что и раньше, только теперь она покрылась коричневой коркой.

— Если я это съем, меня стошнит.

Грант бросает взгляд на дверь.

— Долли говорит, что ты должен поесть.

— Тогда мне лучше съесть что-нибудь твердое, потому что это даже собаке не годится.

Широкие плечи здоровяка поникли.

— Она будет недовольна.

— Я ведь умру, да? — спрашиваю я.

Когда он опускает взгляд, я добавляю:

— Я так и думала. Зачем мне усугублять свои страдания, поедая эту дрянь?

Несколько мгновений мы молчим. Грант продолжает стоять передо мной на корточках, и в его взгляде появляется что-то похожее на жалость или даже сожаление. Я хочу сказать что-то еще, чтобы хоть как-то оправдать себя, но в голове пусто. Он работает в организации, которая производит нюхательный табак. Я не удивлюсь, если он окажется одним из тех, кто снимался в том фильме про кладбище. Никто не попадает в эту сферу по ошибке. Если он и испытывает сочувствие, то лишь на мгновение. Он расстроил Долли, а остальные относятся к нему как к ничтожеству.

Встав, он отступает к двери, достает из кармана батончик и протягивает мне. Я выпрямляюсь и поднимаю взгляд на его лицо в маске.

Прежде чем я успеваю спросить, чего он хочет взамен, он бросает батончик на пол. Он пролетает мимо собачьей миски и падает у моих босых ног.

Дверь захлопывается, его шаги стихают в коридоре, и я остаюсь наедине с батончиком. Он завернут в прозрачную упаковку, которую будет сложно снять, пока я в смирительной рубашке, но, по крайней мере, он освободил мне руки.

Я беру батончик пальцами, обмотанными толстым слоем ваты, и осматриваю упаковку на предмет проколов. Пока что все в порядке.

— Хорошая идея, — говорит Ксеро. — Вдруг они что-то в него подмешали.

Когда он возвращается, тяжесть в груди немного спадает, и я с облегчением выдыхаю. Зажав батончик в зубах, я поворачиваю и тяну обертку, пока пластик не поддается, высвобождая аппетитные ароматы меда, орехов и овсяных хлопьев.

Я откусываю кусочек, наполняя рот достаточным количеством хрустящего и сладкого лакомства, чтобы перебить привкус химии. Я жую медленно, смакуя каждый кусочек, позволяя аромату растекаться по моему сухому языку.

В животе урчит от напоминания о том, что я не ела и не пила уже несколько дней.

На глаза наворачиваются слезы, я подхожу к собачьей миске и смотрю на жидкость. Она достаточно прозрачная, чтобы быть похожей на воду, но откуда мне знать, что в ней нет наркотиков? Я подхожу ближе, чтобы принюхаться, но чувствую только запах каши.

— Не рискуй, — говорит Ксеро.

Я хмуро отстраняюсь от жидкости.

Металлический звон заставляет меня отпрянуть в угол камеры. Он доносится из квадратного люка в двери, который открывается, и я вижу пару темных глаз.

Это Сет. Тот самый, кто привел меня в комнату Дельты и угрожал анальным изнасилованием.

— Эй. Ищешь это? — Он отстраняется и просовывает в люк пластиковую бутылку с водой.

У меня замирает сердце, и я жду, что он уронит бутылку на пол, но он лишь покачивает ее из стороны в сторону.

— Давай, бери, — говорит он грубовато.

Я смотрю на Ксеро, и тот качает головой.

У меня пересыхает в горле, жажда становится невыносимой. Кусочки хлопьев прилипают к внутренней стороне рта. Мне нужно что-то, чтобы запить их, пока я не подавилась.

Сет отбирает у меня бутылку.

— Ладно. Как хочешь.

— Подожди. — Я бросаюсь к люку, уже протягивая руку к исчезающей воде, но на ее месте появляется длинная тонкая эрекция, уже покрытая предэякулятом. — Пососи его!

К горлу подступает желчь, я отшатываюсь от люка, мой пульс учащается. Кровь бурлит в жилах, выбрасывая в кровь порцию адреналина. Я должна была это предвидеть.

— Давай, детка. — Сет поглаживает себя, его голос прерывается от возбуждения. — Это всего лишь глоток.

— Не давай ему повода, — рычит Ксеро.

Я отворачиваюсь к стене.

— Посмотри на меня, — рычит Сет. — Если хочешь этот чертов напиток, ты будешь смотреть, как я кончаю.

Я стискиваю зубы, не желая удостаивать его вниманием.

И тут до меня доходит, что я единственная доступная женщина на съемочной площадке. Долли замужем за Дельтой и обрела некоторую власть в X-Cite Media. Все остальные присутствующие — мужчины, склонные к экстремальной порнографии. Только одна дверь отделяет меня от банды хищников.

Сет стонет.

— Посмотри на меня, когда я кончу, никчемная сука.

Он может отправляться прямиком в ад.

После мучительной вечности он рычит от удовольствия, и люк захлопывается. Сет уходит, его смех эхом разносится по коридору.

Я оборачиваюсь к миске для собаки, но вода в ней помутнела от спермы. Из люка тянутся струйки спермы и растекаются по полу в сторону миски. Этот ублюдок Сет специально испортил мою воду.

Ксеро кладет руку мне на плечо.

— Даже не думай об этом.

Усмехаюсь я.

— Это, по-твоему, шутка? Я лучше умру.

Несколько часов спустя Грант возвращается, чтобы отвести меня обратно в студию, и останавливается у облицованной искусственной зеленой плиткой ванной с паром.

Между ними стоит Локк, одетый в белый халат и хирургическую маску, с планшетом в руках.

Мое горло, в котором и так пересохло от того, что я не пила, сжимается. Грант опускает меня на пол между ваннами и отходит в сторону, пока съемочная группа наводит камеры.

— Не надо хвататься за сердце, — говорит Локк. — Мы снимаем только фон.

Когда я непонимающе смотрю на него, он добавляет:

— Фоновые съемки, чтобы наши поклонники почувствовали атмосферу заброшенного приюта. В наши дни недостаточно просто изнасиловать сучку толпой и оставить истекать кровью на грязном матрасе. Людям нужна атмосфера, драматизм, артистизм.

— Ты столько стараешься ради того, чтобы кучка озабоченных придурков могла подрочить? — хриплю я.

Он цокает языком.

— Долли всегда говорила, что ты не ценишь искусство.

Кто-то включает сухой лед, и съемочная площадка наполняется туманом, который смешивается с удушливым жаром, исходящим от ванны. По моей коже бегут мурашки, в голове кружится. Я покачиваюсь на ногах, тяжело дыша, как собака, а весь набор декораций кружится передо мной в калейдоскопе из белого, зеленого и нержавеющей стали.

— Аметист? — Голос Ксеро эхом отдается у меня в голове.

Кто-то еще повторяет мое имя, но я падаю, с глухим стуком ударяясь о пол.

— Что это, черт возьми, такое? — Голос Долли пробивается сквозь туман в моей голове. — Что с ней не так?

Локк склоняется надо мной.

— Она в обмороке. Как непрофессионально.

— Поднимите ее!

Грубые руки поднимают меня на ноги. Я раскачиваюсь из стороны в сторону, прежде чем мои ноги подкашиваются, и я ударяюсь коленями о крашеный пол.

— Грант, я дала тебе одно задание, — говорит Долли ледяным голосом. — Следи, чтобы ее кормили и поили. Как, черт возьми, она будет выступать, если даже стоять не может?

— Когда я в последний раз ее видел, она не притронулась ни к еде, ни к воде, — добавляет Сет.

— Когда она ела в последний раз? — кричит Долли.

Я лежу на полу, тяжело дыша, а съемочная площадка превращается в хаос. Мужчины окружают нас, тыча пальцами в Гранта, которого они винят в том, что я ослабла. Грант возражает, что это не он кормил меня кашей.

Пока мужчины затевают драку, я ползу в самый дальний угол съемочной площадки и пригибаюсь к ржавому столу. Сухой лед выключают, и единственным источником пара становятся ванны. Барретт, Локк и Сет толпятся вокруг Гранта, как стая хулиганов, а за их спинами стоит Долли в костюме Флоренс Найтингейл. Рабочие прекращают работу и собираются у края сцены, чтобы посмотреть на происходящее. Это хаос, и вся ненависть обрушивается на Гранта.

— Проучите его, — кричит Долли.

Грант отталкивает Барретта и пытается убежать, но остальные хватают его за руки. Барретт вскакивает на ноги и бьет Гранта кулаком в горло. Остальные присоединяются к атаке, нанося удары руками, ногами и пихая Гранта, пока он не падает навзничь в одну из ванн.

Горячая жидкость выплескивается волной, ударяя по всем нам. Мою кожу покалывает и обжигает от кипятка. Команда разбегается, бросая свое оборудование, но я застываю на месте. Я не могу оторвать глаз от грохота, метаний и криков. Сердце бешено колотится, дыхание перехватывает, меня парализует ужас.

Его крики разносятся по съемочной площадке, смешиваясь с пронзительным смехом Долли.

Чувство вины сжимает мне грудь и проникает в сердце с жестокостью зверя. Я это сделала. Грант был наказан за то, что я не стала есть эту бурду.

Долли поворачивается ко мне, ее глаза сверкают злобой, губы кривятся в жестокой ухмылке. Сжимаясь от страха, я подавляю волну тошноты и заставляю себя смотреть в пол.

— Посмотрим, что мы можем спасти из отснятого материала. Нам все еще нужны дополнительные кадры. Кто-нибудь, схватите эту тупую сучку и подготовьте ее к принудительному кормлению.