95. КСЕРО

Теперь, когда Аметист попрощалась со своим родителем, пришло время проводить моего на последний этап его существования.

Я паркуюсь у двустворчатых дверей убежища и глушу двигатель. В это время дня солнце окрашивает сады яркими вспышками света, но ничто не сравнится по красоте с Аметист.

Она потягивается и зевает.

— Есть какие-нибудь новости о докторе Форстере?

Я достаю свой телефон и проверяю сообщения. Там есть отчет о состоянии нового заключенного и ссылка на прямую трансляцию с камеры в его комнате для допросов.

Рыжеволосый мужчина лет шестидесяти без сознания падает в кресло. Он голый, его гениталии скрыты свисающим животом.

— Это психиатр? — Я показываю ей экран.

Ее лицо сжимается.

— Да, он стал еще более рыхлым. Когда я смогу его увидеть?

Я переключаюсь на другой экран, чтобы просмотреть его историю болезни.

— Он все еще под действием седативных препаратов, но через три часа должен прийти в себя. Дельта в соседней палате. Пока мы можем навестить его.

— Нет, — отвечает она, и ее лицо бледнеет. — Дай мне несколько недель. Я не готова.

Я хмурюсь.

— С тобой все в порядке?

Она энергично кивает мне.

— Это был долгий день. Я бы предпочла подготовить рукопись «Рапунцелиты» для Майры.

— Тебе нужна компания? — спрашиваю я.

Она наклоняется и нежно целует меня в губы.

— Я справлюсь сама.

Когда она отстраняется, я обхватываю ладонями ее затылок и притягиваю ближе, чтобы углубить поцелуй. С тихим стоном она отвечает на поцелуи, ее тело тает в моих объятиях. Я ненавижу моменты, когда мы не вместе, но мое присутствие необходимо в первые несколько дней заточения отца.

Я отстраняюсь при мысли об этом ублюдке, и у Аметист перехватывает дыхание. Ее щеки покрываются румянцем, а уголки рта приподнимаются в непринужденной улыбке.

— Передавай привет Дельте, — говорит она и открывает дверь со стороны пассажира, наполняя машину благоуханием.

Она выходит, посылает мне воздушный поцелуй и идет по гравийной дорожке к нашему маленькому коттеджу. Ее бедра покачиваются, и от этого у меня закипает кровь. Я завороженно смотрю, как она исчезает за углом. Затем я направляюсь в комнату для допросов.

Отец не был в заточении и суток, но его едва можно узнать. У него нет ни волос, ни бороды, а нижняя часть лица все еще опухшая после удаления всех зубов.

Несмотря на то, что он обнажен и находится в темной камере с бетонными стенами, он сидит в кресле для допросов, словно на троне.

Тело отца соединено проводами с полиграфом через манжету для измерения артериального давления, датчики на кончиках пальцев, нагрудный датчик и множество электродов.

Изабель сидит за столом у двери и смотрит, как иглы вычерчивают данные на полоске бумаги.

Я захожу внутрь, вдыхаю прохладный влажный воздух с запахом крови и встречаюсь взглядом с сестрой.

— Как он? — спрашиваю я.

Ее пожатие плечами говорит мне все, что нужно знать: отец по-прежнему не идет на контакт.

Его глаза закрыты, он словно погружен в глубокую медитацию, но мониторы, подключенные к его телу, показывают резкое ухудшение показателей жизнедеятельности. Они выходят из строя, выдавая настолько нестабильные показания, что можно предположить, что он на грани паники.

Я фыркаю.

— Тебе от нас не спрятаться, Дельта.

Он открывает глаза и смотрит на меня с вызовом и презрением.

— Что случилось, старик? Ты так непринужденно держался, когда это я был привязан к креслу.

Отец раздувает ноздри, но ничего не говорит. Если он думает, что своим молчанием он изматывает нас, он жестоко ошибается. Каждый освобожденный нами оперативник затаил на нас глубокую обиду, и у нас больше добровольцев, готовых помочь отцу, чем часов в сутках.

Он сломается. Вопрос только в том, когда.

— Я много думал о нашем прошлом. О твоих уроках. О том, как ты учил меня, что боль закаляет характер.

Мускул на его виске напрягается.

Я подхожу ближе и подношу чашку с водой к его губам. Несколько капель падают ему на колени, и он наконец открывает глаза.

— Хочешь пить? — спрашиваю я с ухмылкой.

Он смотрит на меня, его глаза сверкают от ярости.

— Камила полностью восстановится, — говорю я. — Твой маленький спектакль с Долли провалился. Сколько бы наркотиков ты ни принимал, чтобы изменить мое восприятие, я всегда буду узнавать женщину, которую люблю.

Отец молчит, его распухший рот сжат в жесткую гримасу. Однако его глаза горят бессильной злобой.

Я отбираю у него чашку.

— Ты учил меня властвовать и контролировать, но ты никогда не понимал, что такое сострадание. И даже любовь. А теперь пришло время тебе учиться у меня.

Покачав головой, он сухо усмехается.

— Очевидно, мне не удалось научить тебя тонкому искусству ведения допроса.

Уголки моих губ приподнимаются в улыбке.

— Зачем тратить время на расспросы вопросов, на которые ты не ответишь, когда я смогу отомстить?

Его кадык дергается.

— Психологические уловки?

— Не принимай меня за человека, который высказывает завуалированные угрозы.

Я подхожу к столу, беру иглу и макаю ее в воду. Как только она намокает, я втыкаю ее в точку на его руке, наблюдая за легким подергиванием, подтверждающим, что игла в нужном месте.

Ублюдок даже не вздрагивает. Как и его жизненные показатели.

В моих жилах бурлит ярость, но я скрываю ее за маской спокойствия.

Я опускаю еще одну иглу и нацеливаюсь на точку на его голени, вдавливая ее в мышцу.

Каждая игла входит точно в цель, воздействуя на акупунктурные точки, отвечающие за боль и контроль.

С каждым уколом его жизненные показатели начинают колебаться, а на лбу появляются едва заметные морщинки. Его стоический вид дает трещину, а гримасы сменяются гримасами боли. На его лбу блестят капли пота, и он сжимает кулаки, пока я втыкаю иглы в точки на внутренней стороне его бедра, предплечья и стопы.

Изабель подходит ко мне и прикрепляет к каждой игле маленькие зажимы-крокодильчики.

— Электроакупунктура? — недоверчиво переспрашивает отец.

— С изюминкой. — Я жестом прошу Изабель вернуться к столу и включить ток.

Лампочки мигают, когда по проводам пробегает электрический разряд. Тело отца напрягается, его глаза расширяются, он сжимает челюсти.

— Ты думаешь, это сломает меня? — спрашивает он.

— Изабель.

Она поворачивает регулятор, заставляя отца застонать. Его дыхание учащается, а вены на висках вздуваются. Его пальцы впиваются в подлокотники.

— Чувствуешь эту боль? — спрашиваю я. — Это направлено на вашу нервную систему. Слабые электрические токи могут причинять тебе мучения, сохраняя при этом твою чувствительность к боли.

— С какой целью? — рычит он.

— Чтобы ты почувствовал, какие страдания причиняешь другим, — говорю я.

Поворачиваясь к Изабель, я показываю ей, чтобы она снова включила ток. Из груди отца вырывается низкое рычание, его мышцы напрягаются.

— Ты всегда был слишком эмоционален, Ксеро, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — В этом разница между тобой и мной. Сосредотачиваешься на забытых вещах, вместо того чтобы собирать информацию.

— Вот почему ты отвернулся от своей семьи, когда я их убивал, — отвечаю я. — Потому что спасать их жизни было невыгодно.

— Сентиментальность, а не жажда власти, станет твоим провалом.

— Но ведь это ты привязан к этому креслу и вот-вот потеряешь все.

Он резко вдыхает и рычит, пока Изабель увеличивает силу тока.

— Чего ты хочешь? — спрашивает отец.

— Чем еще ты занимался, кроме студии по производству фильмов для взрослых, «Трех судеб» и торговли органами? — спрашиваю я.

Он отвечает сдавленным стоном, его тело напрягается. В этих холодных глазах мелькает агония, в нем борются упрямство и страх.

Молчание отца не вызывает удивления. Я годами страдал, пока наконец не сломался. Однако у нас нет на это времени.

Я беру скальпель и приседаю перед ним, приближая свое лицо к его лицу.

— Дни без еды и воды, — бормочу я, проводя лезвием по линии его челюсти. — Дни унижения и боли. Как долго ты продержишься?

Он не отвечает. Я нажимаю на нож сильнее, делая неглубокий порез на его предплечье. Появляется тонкая струйка крови, и он вздрагивает, но едва заметно.

— К тому времени, как другие оперативники закончат, от тебя не останется и куска.

На его лице мелькает тревога.

— Я думал, ты оставишь это в семье.

— Ни в коем случае. У меня есть оперативники, медики, уборщики и обслуживающий персонал, которые ждут, когда можно будет урвать свой кусок.

— Отзови их, или я не поделюсь с тобой ни крупицей информации.

Я отступаю.

— Мои люди схватили по меньшей мере двадцать твоих сообщников. У нас куча данных.

С его губ срывается гортанный звук — то ли смех, то ли рык.

— Ты блефуешь.

— Я разрешил им причинять тебе любые страдания и унижения, но не трогать тебя. Аметист — единственная, кому позволено отрезать части тела.

Отец напрягается. До старого ублюдка наконец-то доходит, что я здесь, чтобы отомстить.

— Тогда считай, что мы в расчете за убийство моей жены.

Изабель снова включает электричество, причиняя ему острую боль.

— Она была стервой, — огрызается она.

Отец с шипением втягивает воздух, его дыхание становится прерывистым.

— Что случилось, мальчик? Не можешь справиться с небольшим соревнованием?

Я подношу лезвие к его уху и делаю еще один неглубокий надрез.

Он тяжело дышит и дрожит от напряжения, стараясь не шевелиться.

Наклонившись к нему, я понижаю голос до шепота.

— Знаешь, что сказала мне Долли, прежде чем ты ее прогнал?

Его взгляд мельком падает на меня, в нем мелькает любопытство.

— Она надеялась, что я буду лучше тебя в постели.

Отец поджимает губы, словно хочет плюнуть. Вместо этого он растягивает губы в беззубой улыбке.

— Это ненадолго. Неверность у нее в крови. Аметист по-прежнему похожа на свою мать. И на свою сестру.

В моей груди зарождается смех. Я отстраняюсь и выпрямляюсь в полный рост.

— Дешевые психологические уловки срабатывают только на беспомощных детях. В следующий раз, когда я буду у тебя, я попрошу тебя повторить эти слова Аметист.

Ухмылка исчезает.

— Это и есть твое представление о допросе?

Фыркнув, я поворачиваюсь к Изабель.

— Я оставлю тебя решать, сколько оперативников он сможет задействовать на сегодня. Убедись, что утром он будет готов к приему посетителей. На неделю у нас запланировано более восьмидесяти человек.

Кивнув, она поворачивает регулятор, усиливая удар отца током.

— Ксеро, — хрипит он. — Куда ты идешь?

— Не волнуйся, — говорю я, прижимая лезвие к его щеке. — У нас ещё будет много времени.

Бросив на него последний долгий взгляд, я поворачиваюсь к выходу, а отец кричит мне вслед, чтобы я вернулся.

Отчасти я хочу отплатить ему за прошлое, дав другим, кого он обидел, шанс на возмездие. Никакие пытки не искупят торговлю людьми, изнасилования и убийства.

Следующие несколько месяцев я собираюсь посвятить поискам его сообщников и спасению жертв.

Я выхожу в коридор и делаю глубокий вдох. Воздух здесь прохладнее, чище, в нем не чувствуется вонь этого ублюдка. От мысли о том, что отец наконец-то столкнется с последствиями своих поступков, у меня на душе становится легче.

Скоро Аметист понесет заслуженное наказание, а я обрету покой.

Я прохожу мимо камеры за камерой, в которых содержатся инвесторы, инструкторы и все те, кто был причастен к империи Отца.

С моих плеч словно свалился тяжкий груз. Впереди меня ждет будущее, свободное от теней прошлого.

Правосудие свершится. Я понесу свое наказание. И женщина, которую я люблю, наконец сможет исцелиться.