ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ

КСЕРО

Я сижу рядом с Аметист на коврике для упражнений и наблюдаю за ее реакцией на видео Лиззи Бат.

Сначала ее обыскивают с раздеванием, унижают и избивают дубинками, а затем «препровождают в камеру», где полицейские по очереди насилуют ее, пока она прикована наручниками к железной койке.

Аметист тяжело дышит. Ее кожа блестит от пота.

У меня сдавило грудь. Я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, заставлял ее так переживать. Но это единственный способ донести до нее всю серьезность угрозы. Я могу защитить ее, пока она послушна, но стопроцентной гарантии нет.

Единственный способ быть уверенным, что Аметист продержится достаточно долго, чтобы я успел разобраться с ее врагами, — это обучить ее основам боя и побега.

Она сгорбилась. Ее лицо побледнело до цвета обесцвеченных локонов.

Я никогда не видел ее такой призрачной.

На экране пожилая женщина теряет сознание, и актеры хлопают ее по щекам, чтобы привести в чувство. К тому времени, как они бреют ей голову, лица Аметист и Лиззи ничего не выражают. После этого ее приковывают цепями в душевой, где ее окружают четверо заключенных-мужчин, чтобы устроить групповое изнасилование перед грандиозным финалом.

— Хватит, — шепчет Аметист. — Я поняла, что нужно делать.

— И что же? — спрашиваю я.

На экране обнаженный мужчина в капюшоне палача сажает Лиззи на электрический стул. Засовывает ей во влагалище металлический зонд и прикрепляет зажимы-крокодилы к соскам. Прикрепив к ее теле электроды, он вставляет свой член в рот Лиззи.

— Мне нужно серьезно отнестись к этому тренингу. — Аметист говорит тихо, но твердо. — Перестать сопротивляться. Перестать жаловаться. Перестать путаться под ногами.

— И что?

Она отрывает взгляд от экрана.

— Чего еще ты от меня хочешь?

— Не строй планов по побегу.

Она поджимает губы, подтверждая мои подозрения, что она собиралась сбежать.

Не говоря больше ни слова, она поворачивается к экрану, на котором Лиззи сидит под металлическим колпачком, а между ее губ сочится сперма. Позади нее палач нажимает на рычаг, который посылает смертельный ток в ее дергающееся тело.

Мои челюсти сжимаются. По венам разливается горячая ярость.

Вот что они сделали бы с моей Аметист. Осквернили бы ее множеством различных способов, прежде чем казнить ради забавы и выгоды.

Мы и раньше убивали порнографов, но никогда не сталкивались с чем-то настолько хорошо организованным. Последнее логово, которое мы разгромили, состояло из трех человек и располагалось в съемной квартире, где они превратили каждую комнату в студию.

По сравнению с X-Cite Media это любители.

Сцена настолько похожа на казнь Джона, что очевидно: у них есть свой человек в тюрьме, который помогает им сохранять аутентичность. Я поворачиваюсь к Джинкссону.

— Нам нужно поговорить с офицером Макмерфи.

— Думаешь, она с ними заодно?

— Она снимала видео для моей предполагаемой казни. Она могла помочь им с декорациями.

Джинкссон пожимает плечами.

— Хочешь, я ее заберу?

— Посади ее в камеру. Не говори ей, что это ты.

Он кивает.

На экране блондинистый актер в белом халате объявляет время смерти Лиззи, затем ее отвязывают от стула. В следующей сцене четверо мужчин в лабораторных халатах стоят вокруг ее трупа в морге.

— Выключи это, — бормочу я.

Аметист зажмуривает глаза и сжимает ладонями виски.

— Я не хочу закончить, как Лиззи Бат.

— Ты этого не сделаешь. — Я кладу руку ей на плечо.

— Ты ведь научишь меня драться, да?

Я киваю.

— Конечно.

Она сглатывает.

— А что, если за мной снова придут четверо? Или шестеро?

— Поэтому мы будем чередовать тренировки по бою и по преодолению ограничений.

— Хорошо. — Она кивает. — Спасибо.

Напряжение в груди немного спадает, когда я понимаю, что она наконец-то согласилась на тренировку. Я легонько сжимаю ее плечо.

— Хочешь познакомиться с моей сестрой?

---

Через несколько минут приходит Камила, одетая в свою стандартную форму: черные боевые штаны и толстовку оверсайз. Ее иссиня-черные волосы собраны в тугой пучок, под стать ее настроению.

— Ты не пришла на вечеринку в честь возвращения, — говорит она резким обвиняющим тоном.

— Я должна была узнать, был ли он на могиле.

Ее взгляд смягчается.

— Этот ублюдок слишком хитер, чтобы показываться на глаза.

— Аметист, это Камила, моя младшая сестра.

Аметист переводит взгляд с меня на Камилу, и ее брови хмурятся так, что я не могу сдержать ухмылку. У нас с сестрой так мало общего, что невозможно догадаться, что мы родственницы.

Ее рост — 160 см. У нее оливковая кожа и такие темные глаза, что кажутся черными. Мой рост и цвет кожи — полная противоположность. Наша связь очевидна, только когда мы обе стоим рядом с Изабель, в которой идеально сочетаются наши крайности.

— Приятно познакомиться, — Камила протягивает руку. — Я поклонница вашего творчества.

Аметист удивленно моргает, а затем протягивает руку для рукопожатия.

— Спасибо. Кажется, так?

— Твои кампании в социальных сетях помогли создать хаос, который был нам нужен, чтобы ускорить казнь Ксеро, — говорит Камила.

Когда Аметист опускает голову, я прижимаю ее к себе. Она плакала в то утро, когда узнала, что дату моей казни перенесли на более ранний срок, и винила себя в том, что навлекла на меня неприятности.

Она сделала мне одолжение. Я не просто так подставился, чтобы получить доступ к Джону. Любой из моих убийц, включая меня самого, мог пробраться в тюрьму и прикончить этого ублюдка-психопата. Нам нужно было выманить Отца.

Я отбрасываю эту мысль, отказываясь верить, что старый мерзавец мертв.

— Мы с Джинкссоном схватим Камилу. Посмотрим, что она предпримет, чтобы ускользнуть от нас.

Аметист резко кивает и отходит в сторону.

Камила приходит в движение. Пинает Джинкссона в голень и бежит к двери.

Джинкссон бросается в погоню и догоняет ее за считаные секунды. Он хватает ее за волосы. Но она выворачивается и бьет его по яйцам.

— Смотри, как она двигается.

Я бросаюсь вперед, чтобы перехватить Камилу, и хватаю ее за руки. Она пригибается, подныривает под мою ногу и валит меня на холодный цемент.

Когда она выпрямляется, Джинкссон хватает ее сзади и душит. Камила изгибается и прижимается к нему спиной, и они оба падают на пол.

Аметист делает шаг вперед. Ее глаза сияют от восхищения.

Вставая с пола, я подавляю вспышку ревности из-за того, что она вдохновляется кем-то, а не мной.

— Можно я попробую? — спрашивает она.

— Думаешь, справишься со мной? — Джинкссон с ухмылкой направляется к ней.

Мне хочется влепить ему пощечину. Но Камила опережает меня и бьет его локтем под ребра.

— Придурок, — бормочет моя сестра.

Джинкссон заключает ее в объятия и целует в губы.

Я сдерживаю свой обычный рык, не желая, чтобы он меня злил. Он и так все знает. Я отрежу ему яйца ржавым ножом, если он разобьет сердце Камилы.

— Продемонстрируй первый прием в замедленной съемке, чтобы Аметист повторила, — говорю я.

Джинкссон демонстративно потирает место, куда пришелся локоть Камилы. Это его попытка флирта, учитывая, что я видел, как он не дрогнув принял пулю.

Моя сестра закатывает глаза и отступает. На этот раз они повторяют движения один раз в мучительно медленном темпе, чтобы Аметист могла наблюдать, а затем еще раз, чтобы мы могли повторить.

Это материал для первого курса академии. По крайней мере, для таких, как Камила, которая провела первые тринадцать лет своей жизни под любящей опекой матери, пусть и в змеином гнезде. Мы с Джинкссон выучили эти движения в десять лет.

Аметист убегает, повторяя попытку Камилы скрыться. Я догоняю ее в несколько шагов и хватаю за волосы.

Она оборачивается ко мне. Ее крошечный кулачок летит мне в пах. Я хватаю ее за запястье.

— Неплохая попытка, маленькое привидение.

— Ты должен был позволить мне ударить тебя по яйцам, — огрызается она.

— А ты должен была застать меня врасплох.

Ее левая рука взметнулась вверх, целясь мне в горло. Я отклонился в сторону, едва избежав удара в трахею.

— Что это было? — спрашиваю я. — Мышечная память?

— Я научилась этому у Камилы.

Она вырывается из моих объятий и бежит обратно к моей сестре.

Камила не продемонстрировала ни одного такого движения. Но я не собираюсь останавливать ее прогресс, указывая на то, что это может быть случайностью.

До конца утра мы снова и снова отрабатываем последовательности движений, пока я не убеждаюсь, что Аметист может выполнять их без ошибок.

Затем мы с Джинкссон одновременно атакуем мою сестру. Мы отрабатываем три разных сценария с Камилой, прежде чем дать Аметист возможность попробовать.

Несмотря на волнение, Аметист слишком быстро осваивает движения для новичка. С каждой последовательностью ее удары становятся все более уверенными, а тайминг — все более точным. Что еще важнее, она всегда держится под углом в сорок пять градусов к нам, сводя к минимуму слепые зоны и не выпуская нас из поля зрения.

— Ты прирожденная, — говорит Камила.

Она ошибается. Никто не может достичь такого уровня ситуационной осведомленности без предварительной подготовки.

Я хватаю Аметист, пока Джинкссон пытается выхватить ее из-за спины. Она бьет меня по голени и отводит ногу назад, чтобы ударить Джинкссона по колену. Пока я наклоняюсь, она бьет меня в висок и отбрасывает в сторону. Через мгновение она поворачивается к нам лицом, готовая к следующей атаке.

— Хорошая работа, — говорю я.

Лицо Аметист блестит от пота, а щеки раскраснелись от напряжения. Моя похвала не вызывает у нее ни малейшего следа триумфа.

То, что случилось с Лиззи Бат, закалило ее решимость лучше любых моих словесных предупреждений.

— Что будет, если они пришлют больше двух человек? — спрашивает она.

Я глажу ее по щеке.

— Тогда постарайся оставаться в сознании и следи за тем, чтобы путы не были слишком тугими. У тебя будет еще один шанс сбежать, когда они повезут тебя во второй пункт.

— Хорошо, — говорит она, поджав губы.

— Помни, это всего лишь мера предосторожности. Я никуда не денусь.

Ее глаза встречаются с моими. Что-то меняется.

Воздух между нами сгущается от невысказанного напряжения. В ее взгляде я замечаю проблеск надежды, страха и чего-то еще, что я не могу точно определить.

Молчание затягивается, становясь тяжелым. Затем, выдохнув сквозь приоткрытые губы, она неуверенно кивает мне.

Мое сердце смягчается. Я первым отвожу взгляд, задаваясь вопросом, когда она забралась мне под кожу.

— Сделай перерыв, — говорю я грубовато. — Продолжим после завтрака. Стемнеет, и мы поедем на Олдерни-Хилл разбираться с твоей матерью.

Ее взгляд становится жестким от этого напоминания. Но я не знаю, что ее больше пугает: то, что мать выставила ее дом на аукцион, или то, что ее отца, возможно, не существует.