ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

к этому моменту ты, наверное, уже слышала новости. Они разносятся быстро, особенно такие. Дату моей казни перенесли.

Начальник тюрьмы вызвал меня в свой кабинет сегодня утром. Я шел по длинному коридору в сопровождении двух охранников, гадая, что еще могло случиться. Думал, может, очередной протест, может, жалоба, может, кто-то из фанатов перестарался с требованиями.

Он сидел за своим столом, старый, усталый, с глазами человека, который слишком долго работает в системе. И сказал мне, что новое управление исправительных учреждений и реабилитации штата Олдерни решило привести приговор в исполнение через две недели.

Через две недели, Аметист.

Не знаю, совпадение это или злой умысел, но они собираются казнить меня на электрическом стуле в твой день рождения.

Я хотел, чтобы ты получила эту информацию в письменном виде. Чтобы у тебя было время осмыслить, переварить, принять решение. Без давления, без моего голоса в трубке, без необходимости отвечать сразу.

Пожалуйста, не призывай фан-клуб заменять мой смертный приговор пожизненным заключением.

Я знаю, они любят меня. Знаю, они хотят, как лучше. Знаю, они верят, что я заслуживаю второго шанса.

Но послушай меня внимательно, Аметист. Меня не просто поймали с поличным. Полиция обнаружила меня, сжимающим в руках все еще бьющееся сердце моей мачехи. Оно было теплым, пульсирующим, живым — даже когда ее уже не стало.

Для такой черной души, как моя, нет искупления.

Я получал удовольствие, убивая ее. Я получал удовольствие, убивая ее сыновей. Я упивался их ужасом, когда они поняли, что смерть пришла. Я смаковал их боль, каждый крик, каждую мольбу, каждую слезу.

Эта казнь должна состояться. Даже если ради того, чтобы избавить мир от одного порочного духа.

Начальник тюрьмы умолял меня. Он стоял передо мной, этот старый, уставший человек, и умолял не провоцировать беспорядки, протесты и любые гражданские волнения. Он боится, что мои фанаты устроят ад у ворот тюрьмы. Боится, что новости разнесут эту историю по всему миру. Боится за свою работу, за свою пенсию, за свою жизнь.

В обмен на тишину — на тайную казнь, без шума, без огласки, без протестов — он удовлетворил мою просьбу.

Три часа.

За три часа до моей казни на электрическом стуле он разрешит мне свидание с женой.

Он показал мне комнату. Маленькая, чистая, с двуспальной кроватью, заправленной свежим бельем. Холодильник, обеденный стол, два стула, мини-кухня. Там даже были цветы в вазе — дешевые, пластиковые, но цветы.

Аметист, он дает нам шанс побыть вместе перед моей смертью.

Я знаю, что ты затворница. Я знаю, что ты напугана. Я знаю, что у тебя психологическая травма, которая не позволяет тебе выходить из дома. Я знаю, что некоторые вещи, о которых мы говорили в наших письмах, кажутся тебе дикими, невозможными, пугающими.

Но клянусь своей запятнанной душой — той самой, которая скоро отправится в ад, — что, если ты согласишься на супружеский визит, все, что я тебе дам, — это удовольствие.

Никакой боли. Никакого страха. Никаких игр. Только ты и я, и три часа, которые будут длиться вечность.

Однако есть одна оговорка.

В Нью-Олдерни супружеские визиты разрешены только супружеским парам. Закон есть закон, даже для смертников. А это значит, что мы должны быть женаты.

Начальник тюрьмы уже обсудил мою ситуацию с тюремным капелланом. Тот согласился провести церемонию, но только с женщиной, с которой у меня есть отношения. Не с поклонницей, не с фанаткой, не с добровольцем, а с той, кого я знаю, кому доверяю, кого люблю.

Многие присылали письма. Тысячи, десятки тысяч. Но я ответил только на твое. Ты единственная женщина, которая была в моем сердце все эти месяцы. Ты единственная, кого я хочу видеть в последние часы своей жизни.

Брак — это обязательство. Такое, которое связывает души на всю жизнь и не только. Я понимаю, что это большое давление. Понимаю, что прошу тебя о немыслимом. Понимаю, что ты можешь сказать «нет».

И я приму это. Правда.

Но если ты согласишься стать моей женой... если ты согласишься отдать руку этому бедному грешнику... это даст мне почувствовать вкус рая, который поддержит мое сердце, пока моя душа горит в аду.

Ты можешь спросить, почему мою казнь назначили на более ранний срок. Почему они так спешат от меня избавиться.

Прочитав между строк сбивчивый ответ начальника тюрьмы, я понял. Я становлюсь угрозой.

Наша платформа — твоя, моя, фан-клуба — вызвала дискуссии в социальных сетях. Активисты поднимают вопросы. О бесчеловечных условиях содержания в тюрьмах. О коррумпированности надзирателей, которые трогают заключенных без согласия. О нарушениях Восьмой поправки, запрещающей жестокие и необычные наказания. О стандартах Американской ассоциации исправительных учреждений, которые здесь попираются каждый день. О «Правилах Нельсона Манделы» — международных стандартах обращения с заключенными, о которых здесь никто не слышал.

Система не хочет, чтобы общество сочувствовало осужденным за убийство. Не хочет, чтобы люди видели в нас людей. Не хочет, чтобы кто-то задавал вопросы о том, что происходит за этими стенами.

Те, кто контролирует тюремно-промышленный комплекс, хотят, чтобы люди забыли о душах, запертых в его стенах. Они хотят, чтобы мы были просто номерами, просто статистикой, просто мусором, который нужно утилизировать.

Тюремно-промышленный комплекс процветает за счет дегуманизации. Он наживается на хранении людей. Это самая настоящая форма современного рабства в Соединенных Штатах.

Они не хотят, чтобы люди знали, что заключенные трудятся ради финансовой выгоды тюрьмы, получая гроши, а иногда и вовсе ничего. Не хотят, чтобы люди знали об отсутствии основных прав человека за этими стенами.

Моя казнь вернет обществу безразличие. Когда я умру, шум утихнет, протесты прекратятся, люди переключатся на следующую сенсацию. И система продолжит работать как прежде.

Читай это письмо фанатам столько, сколько захочешь. Пусть знают правду. Пусть видят, как умирает человек, который осмелился заговорить.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я не буду настаивать на ответе на свое предложение. Даже во время наших утренних звонков. Я не спрошу, не напомню, не буду давить.

Я сторонник молчаливого отказа. Если ты не ответишь, я пойму. Если ты скажешь «нет», я приму. Если ты просто исчезнешь — я не обижусь.

Но если ты скажешь «да»... если ты придешь... я буду ждать тебя у алтаря, Аметист. Даже зная, что через три часа меня ждет электрический стул.