ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

наша первая атака на выпускной прошла гладко. Как масло. Как нож сквозь масло. Как лезвие гильотины.

Фирма полагалась на таких людей, как мои союзники, для подготовки своих кровавых спектаклей. Мы подготавливали почву — прятали жетоны, расставляли ловушки, подключали камеры, чтобы начальство, вроде моего отца, могло наблюдать за происходящим издалека, попивая дорогой коньяк в своих уютных кабинетах.

В те времена лишь небольшая группа оперативников сопровождала проигравших на их последнее испытание. Несколько вооруженных людей, которые должны были следить, чтобы никто не сбежал, и убирать трупы после бойни.

Первым делом мы их обезвредили.

Без шума, без крови, без лишнего внимания. Просто связали, заткнули рты и оставили в старом вагончике, где их нашли только через сутки.

Мы также сорвали выпускную церемонию, снабдив всех выпускников достаточным количеством кошельков. В каждом углу, за каждым углом, под каждым камнем мы спрятали жетоны — золотые, блестящие, обещающие жизнь.

К сожалению, не все захотели искать.

Некоторые тройки не догадались заглянуть под половицы, в старые ящики, за ржавые трубы. Они решили, что проще отобрать жетоны у других. Они напали на своих однокурсников.

Мы вмешались.

Ворвались в цеха, разняли дерущихся, спасли тех бедняг, которые могли стать следующими жертвами системы. Предложили им убежище.

Некоторые отказались.

Даже после того, как мы рассказали, как фирма обращается с теми, кто не является ассасином. Как превращает их в рабов, в уборщиков, в расходный материал. Они не верили. Или боялись. Или надеялись, что с ними будет по-другому.

Мы не настаивали.

Но с тех, кто согласился пойти с нами, мы сняли маячки. Маленькие устройства под кожей, в зубах, в одежде. Отвезли их прямо в наше убежище — туда, где их не найдут.

Чтобы не вызывать лишних подозрений, многие из нас вернулись на работу. Я снова надел форму уборщика, взял в руки швабру и продолжил вытирать кровь за элитными убийцами.

В фирме поднялась паника.

Они посчитали, что их переманивает конкурирующая организация. Какая-то другая гильдия, другой синдикат, другая группа наемных убийц, которая хочет захватить рынок.

Они перешли к обороне. Усилили охрану, ужесточили проверки, наняли дополнительных оперативников.

На следующий выпускной они выставили вооруженных до зубов наемных убийц, которые должны были защищать церемонию. Те стояли по периметру, с автоматами наперевес, готовые стрелять в любого, кто попытается вмешаться.

Они не обращали внимания на вспомогательный персонал.

На тех, кто похищал потенциальных рекрутов прямо у них из-под носа.

После того как мои сестры закончили школу — после того как они прошли через этот ад и выжили, — переманивать студентов стало слишком рискованно. Система уже знала о нашем существовании. Они искали нас, но не могли найти.

Вместо этого мы сосредоточились на разрушении организации изнутри.

Мы взяли недовольных новобранцев. Тех, кто только начинал, но уже понимал, в какую трясину попал. Мы взяли всех, кто, как мы знали, был несправедливо приписан к долгу фирмы — тех, кто десятилетиями работал на них, но не мог расплатиться.

Я тоже оставил свой пост.

Перестал быть уборщиком, стал лицом повстанческой группы. Мы распространяли правду об эксплуататорской деловой практике «Мойры». О том, как они крадут детей, превращают их в рабов, убивают тех, кто не согласен.

Мы собирали информацию. Доказательства. Документы, которые показывали, как фирма отправляла оперативников на засады — специально подставляла их, чтобы избавиться от неугодных или получить страховку.

Тем временем мы продолжали переманивать клиентов фирмы.

Многие наемные убийцы знали, что мы делаем. Видели наши лица, слышали наши речи, читали наши листовки. Но не вмешивались. Просто отворачивались и уходили.

Я не могу припомнить ни одного человека, который бы одобрял то, что творила эта фирма. Даже те, кто работал на них годами, ненавидели систему. Просто боялись.

Мой отец так и не объявился.

Мы выставили часовых у штаб-квартиры. У его дома в Виктория-Гарденс — роскошном особняке с бассейном и теннисным кортом. У других известных мест, где он мог бы появиться.

Он скрылся. И не хотел, чтобы его нашли.

В какой-то момент он перестал платить за обучение моего брата. Того самого, который мучил меня в детстве, который издевался над дочерью экономки. Его чуть не выгнали из университета за неуплату. Чуть не вышвырнули на улицу, как мусор.

Некоторые говорили, что из-за моей деятельности его отстранили от руководства фирмой. Что совет директоров решил, что он стал обузой.

Другие предполагали, что он перебрался в более прибыльное место. В другую страну, в другой бизнес, в другую жизнь.

Некоторые считали, что он умер. Что сердце не выдержало, или конкуренты добрались, или просто время пришло.

Но я знал, что он жив.

Я чувствовал это. Зверь чует зверя.

Мне нужно было найти его. Не только для того, чтобы отомстить за себя, за сестер, за всех тех девушек, которых он отправил в ад. Но и чтобы закрыть фабрику по производству убийц-детей раз и навсегда.

Поэтому в отчаянии я выложил в сеть видео.

То самое, где я нападаю на свою мачеху и брата. Где я вырываю сердце, где кровь заливает стены, где смерть приходит в их роскошный дом.

Я знал, что это привлечет внимание. Полиции, ФБР, всего мира. Но я также знал, что это привлечет его.

Он не мог игнорировать такое. Не мог спрятаться, когда его семью убивают на камеру.

Я ждал. Следил. Надеялся.

И однажды ночью он позвонил.

---

Вопросы от фанатов:

— Какой у тебя любимый алкогольный напиток?

В тюрьме строго запрещено употребление алкоголя, поэтому было бы безответственно рассказывать о моем любимом напитке. Но если говорить гипотетически, если представить, что я когда-нибудь смогу выпить бокал чего-то крепкого...

Впервые я попробовал настоящий алкоголь в регионе Арманьяк в Гаскони, на юго-западе Франции. Маленькая деревушка, старые виноградники, погреба, где выдерживают бочки десятилетиями. Арманьяк — это не коньяк, это нечто другое. Более грубое, более честное, более живое.

Я очень рекомендую посетить один из их виноградников, если когда-нибудь будете в тех краях. Попробуйте двадцатилетний арманьяк, закройте глаза и почувствуйте, как тепло разливается по телу. Как жизнь возвращается в самые темные уголки души.

— Как прошла акция протеста у тюрьмы?

Спасибо за доставку «Скотного двора». Мы не ожидали, что вы принесете в три раза больше пожертвований, чем просили. Три раза!

Это позволит каждому заключенному, приговоренному к смертной казни, сохранить книгу на память о ваших добрых пожеланиях. Маленький кусочек свободы в камере смертников. И даст возможность всем остальным — охранникам, надзирателям, другим заключенным — обсуждать прекрасную литературу.

Что касается протеста... да, я слышал.

В тот день я сидел в камере и вдруг услышал шум. Крики, скандирования, гул толпы. Я подумал, что, может быть, начался бунт. Что заключенные взбунтовались, прорвали оцепление, захватили тюрьму.

Но только когда начальник тюрьмы вызвал меня к себе в кабинет, я понял, в чем дело.

Он сказал, что поклонники моего неофициального фан-клуба собрались у ворот тюрьмы. Сотни людей. С плакатами, с транспарантами, с требованиями справедливости. Они протестовали против несправедливого наказания за сексуальное домогательство.

За то, что меня лишили свиданий из-за того, что я не позволил охраннику трогать меня.

До сих пор ведутся споры о том, можно ли считать прикосновение к моим гениталиям без моего согласия нападением. Некоторые говорят, что это просто часть обыска. Другие — что заключенные не имеют права на телесную неприкосновенность.

Но главный вопрос заключается в другом: следует ли наказывать заключенных за отказ подвергаться инвазивному и нежелательному обыску?

Когда начальник тюрьмы приказал мне обратиться к толпе, я спросил, восстановит ли он мое право на свидания.

Он ответил, что нет.

Тогда я заявил, что выступление перед толпой неофициальных фанатов — это тоже своего рода свидание. Что я буду говорить с теми, кто меня любит, кто меня поддерживает, кто за меня борется.

Он не оценил шутку. Отправил меня обратно в камеру.

По сей день я не могу принимать посетителей. Ни тебя, Аметист. Никого.

И все из-за того, что я не хочу, чтобы другой мужчина трогал мои интимные места без моего согласия.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я жду третью книгу о Рапунцель. Жду, когда узнаю, что будет дальше. Жду, когда снова окунусь в твой мир. Пожалуйста, пиши. Не останавливайся. Твой голос — единственное, что держит меня на плаву.