ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

Нет.

Я не могу этого допустить. Не в грязи. Не на могиле, где я похоронила тело Джейка. Не тогда, когда Ксеро все еще злится на меня за целый список грехов, которые он держит в своей безумной голове.

Ксеро обещал мне комнату. Кровать с шелковыми простынями. Мини-кухню, где мы могли бы готовить завтрак. Мы должны были есть красный бархатный торт и потягивать арманьяк, сидя в креслах друг напротив друга. Он собирался взять меня медленно, целовать каждый сантиметр моей кожи, пока у меня не подогнутся пальцы на ногах.

Он не должен был трахать меня на собственной могиле.

Я запрокидываю голову, пытаясь ударить его затылком, но попадаю только по скуле. Твердой, как камень.

Он рычит и прижимает мое лицо к земле. Сильнее, грубее, неумолимее.

Земля попадает мне в ноздри, просачивается сквозь губы и скатывается на язык. Мерзкий вкус сырости, гнили, смерти. Я хочу вырваться, хочу закричать, хочу вдохнуть, но не могу сдвинуться под его весом.

— Ксеро, — кричу я приглушенно. — Я не могу дышать!

Остальная часть его тела прижимает меня к земле. Я раскачиваюсь из стороны в сторону, пытаясь сбросить его, но это только усиливает давление. И его эрекцию.

Его невероятно мощная эрекция упирается мне между ягодиц. Сквозь одежду, сквозь ткань, сквозь все слои, разделяющие нас, я чувствую его — твердого, горячего, пульсирующего.

Да помоги мне небеса. Я не выдержу такого обхвата.

Схватив меня за волосы, он резко поворачивает мою голову в сторону. Наконец-то позволяет мне дышать. Кожа его капюшона касается моей щеки, когда я хватаю ртом воздух, жадно, судорожно, со всхлипами.

— Не делай этого, — говорю я. — Не здесь.

— Ты поклялась посвятить себя мне до конца дней, — рычит он, прижимаясь ко мне бедрами. — Но в тот момент, когда меня объявили мертвым, ты выступила перед аудиторией в социальных сетях. Ты читала мои письма, мои тайны, мою душу перед камерой.

Он делает паузу, переводит дыхание.

— Я думал, ты придешь на следующее утро. На могилу, которую ты заказала. Я ждал. Даже на следующий день. А потом ты исчезла на другом конце города и забыла, как меня зовут.

— Какая разница? — кричу я. — Ты даже не умер!

— О, но это я, мой маленький призрак.

— Не называй меня так, — огрызаюсь я.

— Что ты предпочитаешь? — Он усмехается. — Охотница за хайпом? Сбежавшая невеста? Маленькая наемная убийца?

— Не притворяйся, что ты меня не использовал, — рычу я.

Он смеется.

Этот смех такой маниакальный, такой безумный, что у меня замирает сердце. Толстый член, упирающийся мне в задницу, дергается от его горького веселья.

У меня на лбу выступает пот. Холодный, липкий, предвестник паники.

Так ли он смеялся, когда полиция поймала его на том, что он вырывал сердце у своей мачехи? Так ли он смеялся, когда убивал своих друзей на выпускном?

Оставит ли он меня в живых?

Дрожа, я замираю под его массивным телом. Осознаю всю глупость своего поступка.

Я спровоцировала безумца.

Потому что в этом нет никаких сомнений. Ксеро Гривз безумен.

— Использовал тебя? — говорит он низким рычащим голосом. — До того, как я ответил на твое письмо, ты была сонной, как сурок. Настолько одурманенной рецептурными препаратами, что не понимала, жива ты или мертва.

Я не отвечаю. Потому что он прав.

В такие моменты, когда кровь в жилах то вскипает, то стынет, я понимаю, что переборщила с лекарствами. Что моя голова — это поле боя, где сражаются реальность и галлюцинации, страх и желание, любовь и ненависть.

— Теперь, когда я официально мертва, — продолжает он, — будет только справедливо, если я трахну тебя на своей могиле.

С моих губ срывается крик.

Он вгоняет свой толстый член в мою задницу. Сквозь ткань, сквозь трусики, сквозь леггинсы — просто давит, трется, угрожает.

Я протягиваю руку между нашими телами, пытаясь схватить его, оттолкнуть, защититься. Но не могу даже коснуться.

— Грязная девчонка. Ты хочешь этого.

— Отвали. — Я стискиваю зубы. Не желаю доставлять ему никакого удовольствия.

— О, я буду трахаться, хорошо.

Он хватает меня за пояс леггинсов и стягивает их до колен. Рывком, грубо, ткань трещит по швам.

— Эта сладкая маленькая киска моя.

— Нет—

Его пальцы скользят под кружево моих трусиков. По моим гладким складочкам. Внутрь.

Он замирает.

— Что это? — стонет он, обнаружив, что я мокрая. — Что это, черт возьми?

— Ничего, — огрызаюсь я. Но мои бедра дергаются от его прикосновения. Предают меня.

Он вводит толстый палец в мое влагалище. Медленно, глубоко, на всю длину. Трет центры удовольствия, которые зажигают мои нервы, как фейерверк.

— Ты такая влажная.

Я подавляю стон. Сжимаю зубы, сжимаю кулаки, сжимаю все, что можно сжать.

Это потому, что моя вероломная киска еще не поняла, что мы находимся в присутствии массового убийцы. Потому что она живет своей жизнью, не спрашивая разрешения у мозга.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Голос дрожит. — У женщин бывает молочница... выделения...

Он шлепает меня по клитору. Сильно. Звонко.

Я вскрикиваю.

— Ври мне сколько хочешь. — Он водит пальцем внутри меня, медленно, мучительно. — Это лишь навлечет на тебя наказание. Но твое тело кричит правду.

— Ты ошибаешься. Я...

— Пососи.

Он подносит свой влажный палец к моему рту. Блестящий, липкий, пахнущий мной.

— Что? — шепчу я.

— Слижи свое возбуждение с моих пальцев.

— Или что?

— Я могу трахать тебя всю ночь. — Его голос низкий, угрожающий, возбужденный. — Держать на грани, доводить до оргазма и не давать кончить. Если ты не подчинишься моим приказам, я доведу тебя до такого отчаяния, что ты будешь молить о смерти.

Почему-то мне кажется, что он говорит не о la petite mort. Не о маленькой смерти оргазма. О настоящей.

Приоткрыв губы, я беру его палец в рот.

Позволяю ему скользнуть по языку. Вкус соленый, острый, мой собственный.

Даже если бы я не видела, как он блестит, я бы не стала отрицать, что возбуждена. Особенно когда он водит пальцем по моему языку, медленно, дразняще.

Я сжимаю челюсти. Впиваюсь зубами в его палец.

Он стонет.

— Кто ты такой? — спрашиваю я, не выпуская палец изо рта. — Мазохист?

— Только если это ты причиняешь мне боль. — Он наклоняется ближе. — Раз тебе так нравится кусаться, я добавлю это в список того, что сделаю, когда трахну тебя прямо в грязи.

Я расслабляю челюсти. Он отстраняется.

Отступает, чтобы дать мне пространство.

— Подними свои гребаные бедра, привидение. Дай мне посмотреть на твою хорошенькую киску при свете луны.

— Нет.

— Ну ладно.

Он переносит вес тела на другую ногу. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как он лезет в карман кожаной куртки.

Достает нож.

Двенадцатидюймовое лезвие блестит в лунном свете. Острое, страшное, смертельное.

— Какого хрена?

Я ползу на животе. Пытаюсь убраться подальше. Моя голая киска касается травы, мокрой от росы, холодной, как смерть.

Он хватает ткань, натянувшуюся между моих ног. Разрезает ее одним движением. Леггинсы распадаются, обнажая кожу.

Надвигаясь на меня, он кладет тяжелую руку мне между лопаток. Прижимает к земле. Разрезает толстовку. Майку. Все, что на мне есть.

Прохладный металл скользит по моей коже. Близко, слишком близко. Я чувствую каждое движение лезвия, каждую вибрацию стали.

Ужас разливается по моим венам. Холодный, острый, парализующий.

И вместе с ним — возбуждение.

Оно нарастает в пульсирующем клиторе, в тяжелой влажности между ног, в дрожи, бегущей по позвоночнику.

Это ненормально. Ни одна часть моего тела не должна испытывать возбуждение в такой ситуации. Но пучок нервов между ног пульсирует в такт моему бешеному сердцу.

— Этим же ножом я отрезал пальцы тому ублюдку, — говорит он так непринужденно, как будто обсуждает погоду. — И язык другому.

По спине бегут мурашки. Я заставляю себя не двигаться. Последнее, что мне нужно, — это чтобы нож Ксеро полоснул меня по коже.

Он разрезает ткань, обнажая мою спину. Прохладный воздух касается голой кожи, и я вздрагиваю.

Затем он переворачивает меня.

Я лежу лицом вверх, глядя в ночное небо, усеянное звездами. Он садится верхом на мои бедра, прижимая меня к земле.

Отталкиваясь от его неподвижных бедер, я заглядываю в глубину его капюшона. Лунный свет падает на него сзади, оставляя его лицо в полной тени. Под таким углом я не могу разглядеть ничего, кроме его бледных радужек, светящихся в темноте.

— Ты не позволишь мне взглянуть на твое лицо? — спрашиваю я.

— И испортить все из-за своей причуды с маской? — отвечает он.

Я сожалею о том дне, когда этот ублюдок убедил меня подписать контракт на секс. О том дне, когда я по глупости согласилась на все эти пункты — унижение, подчинение, игру в страх.

— Ты не должен был понимать это буквально, — огрызаюсь я. — Это был секс по телефону. Фантазии. Игры.

— Ты хочешь, чтобы я прекратила? — спрашивает он.

Нет.

Тысячу раз нет.

Но я не хочу признаваться, что хочу быть уничтоженной этим маньяком-убийцей.

Он замолкает. Лезвие его ножа нависает над моим животом, поблескивая в темноте.

Я обнажена ниже пояса, если не считать голеней, которые все еще обтянуты остатками леггинсов. Моя толстовка с капюшоном теперь без спинки, висит клочьями.

Он мог бы трахнуть меня, если бы захотел. Мог бы сорвать с меня остальную одежду спереди. Но он не делает ни одного движения. Просто сидит, смотрит, ждет.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, прерывисто дыша.

— Я уже говорил тебе, что я думаю о молчаливом «нет», — говорит он.

Я раздуваю ноздри.

— Где было твое молчаливое «нет», когда ты засовывал части тела мне под подушку? Или все те разы, когда ты доводил меня до исступления в моих кошмарах и не давал кончить? Боже, ты такое лицемерное создание.

Он приставляет нож к моему горлу. Холодная сталь касается кожи, чуть ниже подбородка.

— Следи за языком, маленькое привидение. Я не прочь забрать его в качестве трофея.

— Тогда кто будет сосать твой член? — огрызаюсь я.

— Я никогда не говорил, что не перережу тебе горло, — отвечает он с грубым смешком.

Моя рука поднимается, чтобы сорвать маску с его лица. Он хватает меня за запястье. Поднимает его над моей головой. Рука, держащая нож, берет другое запястье, соединяя их вместе.

Я мечусь из стороны в сторону. Пытаюсь оттолкнуть его. Брыкаюсь, выгибаюсь, борюсь.

Как я могла позволить одурачить себя историей его жизни? Ксеро мне не родственная душа. Он просто дикарь, который хочет, чтобы я умоляла его.

Подняв голову, я смотрю в эти фальшивые глаза. Черные, пустые, безжалостные.

— Ну давай. Сделай это.

Разрезав то, что осталось от моей одежды, он тащит меня по земле. Волоком, как мешок с картошкой. Останавливается прямо под статуей Мрачного Жнеца.

Прохладная земля скользит под моей разгоряченной кожей. Я дрожу — от холода, от страха, от возбуждения.

Когда я уже думаю, что он возьмет меня прямо здесь, он переворачивает меня на живот.

Ветерок скользит по моей обнаженной спине, уже влажной от росы. Мурашки бегут по коже, поднимая каждый волосок.

Холодная догадка пронзает меня до глубины души.

На похоронах, которые я пропустила, должно было быть что-то похоронено. Кто-то.

— Эта могила пуста? — спрашиваю я.

— Нет. — Он раздвигает мои ноги, открывая мою киску.

— Это тот человек, которого я похоронила?

— Нет. — Он проводит пальцами по моим влажным складочкам. Медленно, дразняще, мучительно.

— Ксеро. — Я сглатываю. Мое тело дрожит от предвкушения. — Кто похоронен под нами?

— Тот, кто заслужил смерть.

Он входит в меня.

Сзади. Резким толчком, растягивающим мою киску до предела.

Удовольствие и боль борются за контроль над моими чувствами. Я издаю пронзительный крик.

И не только потому, что он соврал, будто фаллоимитатор похож на настоящий. Не потому, что силиконовая копия не передает и половины ощущений. Дело даже не в том, что он не дает моим внутренним мышцам ни секунды на то, чтобы привыкнуть к его невероятному размеру.

Он длиннее. Толще. И пирсинг на нем — не из силикона.

Металл. Холодный, твердый, скользящий внутри меня.

— Я знал, что ты будешь тугой, — стонет он. — Но это просто невероятно.

— О, — стону я, тяжело дыша. — Ты такой большой.

Он выходит из меня. Медленно, до самого конца. Мои мышцы сжимаются вокруг его члена, отчаянно пытаясь удержать его на месте.

— Такая сладкая. Такая влажная. — Он снова входит, глубже, жестче. — Я уже несколько месяцев ждал, когда смогу трахнуть тебя вот так.

Мысль о том, что меня трахают на могиле незнакомца, еще более жуткая, чем оргазм под видео с убийством Большого Дика Джонсона. Но мое тело не согласно с моралью. Оно отвечает на каждый толчок, каждое движение, каждый дюйм.

Ксеро хватает меня за бедра. Делает резкий толчок, от которого у меня в глазах темнеет.

Я поднимаю голову. Дергаюсь всем телом, пытаясь сдвинуться хотя бы на метр вправо.

— Ксеро...

Он прижимает мое лицо к земле.

И трахает меня. Жестко и быстро, как обезумевший зверь, изголодавшийся по сексу. Каждый толчок вбивает меня глубже в сырую землю.

Я размахиваю руками. Цепляюсь за траву, за корни, за комья грязи. Пытаюсь хоть как-то контролировать ситуацию.

Он слишком тяжелый. Слишком сильный. И удовольствие, которое он дарит моему телу, слишком велико, чтобы ему сопротивляться.

Он рычит мне в ухо:

— Каково это — когда тебя трахают на могиле незнакомца? Зная, что мертвые наблюдают за нами?

Я кричу в грязь. Мое сердце бьется в своей клетке с силой кирки, пробивающей камень. Земля попадает мне в ноздри, покрывает губы, забивается в рот.

— Скажи мне, как это приятно, — требует Ксеро, ускоряя темп.

Я стону в землю. Каждый раз, когда я перевожу дыхание, он выбивает его из меня грубым толчком.

— Вот так, — рычит он. — Выпусти все наружу. Покажи этим мертвым ублюдкам, чего они лишились.

— Черт, — выдыхаю я.

Моя киска сжимается в предвкушении оргазма. Мышцы пульсируют, дрожат, готовятся взорваться.

Это в тысячу раз круче, чем наш секс по телефону. Когда Ксеро рассказывал, что хотел бы со мной сделать, если бы когда-нибудь вышел из тюрьмы. Я помню эту фантазию — он гонится за мной по лесу, валит на землю и трахает в грязи.

Его грязные словечки доводили меня до исступления. Потом он приказывал мне ублажать себя этим дилдо, и я кончала, представляя его вместо силикона.

Теперь он здесь. Реальный. Трахает меня так, как обещал.

Ксеро продолжает в том же неумолимом ритме. Его длинный толстый член входит в меня на всю длину, до самого основания. Он трахает меня без жалости и сдержанности, словно выпуская на волю всю свою сексуальную неудовлетворенность, накопившуюся за время, проведенное за решеткой.

Его рычание грубое и звериное, под стать ярости его толчков. Жар его тела давит на мои бедра, пока он вдалбливается в меня.

Без предупреждения он хватает меня за волосы. Отрывает мою голову от земли.

Я открываю глаза. Шумно выдыхаю.

Передо мной — мемориальная статуя. Лунный свет падает на нее, освещая ангела смерти и сверкая на остром лезвии его косы. Ухмыляющийся скелет смотрит на нас пустыми, лишенными сострадания глазами.

— Ты его видишь? — спрашивает Ксеро.

— Кого? — Я задыхаюсь, слова тонут в удовольствии.

— Оглянись, Аметист. — Он грубо врывается в мою киску. — Кого ты видишь?

Я смотрю на статую. На пустые глазницы. На оскаленный череп. На тени, пляшущие вокруг.

— Н-ничего. — Голос дрожит. — Никого.

— Хорошая девочка.

Он прижимает мою голову к земле.

Где-то в глубине души всплывает воспоминание. Он однажды сказал что-то об избавлении от галлюцинаций. О том, что страх уходит, когда сталкиваешься с ним лицом к лицу.

До сих пор я никогда не думала, что это возможно.

Слезы скапливаются в уголках глаз.

Это первый раз, когда я была с мужчиной и не видела мистера Лоусона. Ни тени, ни призрака, ни галлюцинации. Только Ксеро. Только ночь. Только звезды.

Я всхлипываю.

Гадаю, происходит ли все это на самом деле. Это мог бы быть сон в лихорадке. Сложная галлюцинация, воплощенная в жизнь. Сколько книг я перечитала, в которых разум главного героя оказывался в ловушке бреда, а в последней главе появлялся доктор, чтобы все перевернуть с ног на голову?

— Ты моя, маленькая призрачная девочка, — рычит Ксеро. Его низкий голос прорывается сквозь мои путаные мысли. — Моя до скончания времен.

В бреду люди не выдумывают лжецов, которые инсценируют собственную смерть. Не выдумывают маньяков, которые преследуют невинных женщин, трахают их на кладбищах, а потом дают им дурацкие прозвища.

Или выдумывают?

Ксеро меняет темп.

Его пирсинг — принц Альберта, металлическое кольцо, проходящее через головку, — трется о место, от которого по моему телу пробегают искры удовольствия. Они нарастают, проходят через меня электрическими разрядами, замыкают цепи, взрывают нейроны.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Сгребают горсти кладбищенской земли. Я вжимаюсь в него, стремясь к удовольствию, подаваясь навстречу каждому толчку.

Он прижимается ко мне. Его горячее дыхание касается моей кожи.

— Моя, — рычит он мне в ухо. — Кому ты принадлежишь?

— Отвали, — кричу я. Но слова заглушает земля.

— Выбирай слова с умом, маленький призрак. — Он усмехается. — В конце концов, именно я контролирую твой оргазм.

Он выходит из меня. Переворачивает на спину.

Перед глазами пляшут темные пятна. Мне требуется мгновение, чтобы привыкнуть к темноте. Он смотрит на меня своими бледными, безжалостными глазами. Подтягивает мои колени к груди.

Как так вышло, что я полностью обнажена, если не считать нескольких клочков порванной ткани, а он полностью одет?

— Я не...

Его толстый член входит в меня. Так глубоко, что у меня перехватывает дыхание.

Толчки становятся резкими. Ритм граничит с неистовством. Он трахает меня, как дикий зверь.

— Я сказала, что я не...

Он входит в меня так глубоко, что я чувствую каждый бугорок, каждый прокол, каждую толстую вену на его члене.

Я уже не помню, что, черт возьми, хотела сказать.

Он ускоряет темп. Мои груди подпрыгивают в такт его движениям. Его вес сдавливает мои легкие, и я с трудом могу дышать.

Удовольствие нарастает. Покалывает внизу живота. Становится все сильнее, пока мне не начинает казаться, что это меня посадили на электрический стул.

— Хочешь кончить? — спрашивает он, проводя большим пальцем по моему клитору.

— Да, — стону я.

— Тогда кому ты принадлежишь?

— Никому.

— Неправильный ответ.

Он убирает большой палец. Меняет угол своих движений, чтобы лишить меня столь необходимого облегчения.

— Кто? — рычит он мне в ухо. Голос вибрирует, проникает под кожу.

Я извиваюсь под его большим телом. Пытаюсь создать собственное трение. Он тянется к моему горлу.

— Я сама, — кричу я. — Я принадлежу себе.

— Продолжай бросать вызов своей второй половинке. — Он сжимает пальцы на моей шее. — У меня впереди вся наша жизнь.

Я задыхаюсь от его наглости.

Разве нет какого-то правила, которое гласит, что в пылу борьбы ничто не имеет значения? Ксеро в бегах. Не только от закона, но и от своего отца-преступника, от целой армии убийц, которые будут его искать. Он не может всерьез рассчитывать, что я последую за ним.

Его пальцы сжимаются. Перекрывают доступ воздуха.

Я пытаюсь вдохнуть. Воздух не проходит дальше горла.

Сердце бешено колотится. Перед глазами все плывет. Весь мой мир сужается до него и ночного неба над головой.

— Кому. Ты. Принадлежишь. — Его низкий голос пробивается сквозь приглушенный шум в моих ушах. — Кому?

— Мне...

Вес Ксеро вдавливает меня в землю. Усиливает пьянящее ощущение капитуляции.

Если бы он сжал еще сильнее, то лишил бы меня жизни.

От мысли о том, что он будет трахать меня до последнего вздоха, каждое нервное окончание в моем теле вспыхивает, как фейерверк.

Я невесома. У меня кружится голова. И, клянусь, звезды становятся ярче.

Я хватаюсь за его руку в перчатке. Звезды превращаются в сияющую галактику.

— Скажи это, — рычит он.

Мои легкие горят. Пульс бешено бьется под его пальцами. Я хватаю ртом несуществующий воздух.

Он врывается в меня с такой дикой необузданностью, что я думаю: это может быть наш последний раз.

Каждое движение приближает меня к краю. Мое тело пылает, поглощенное его прикосновениями. В голове царит страх и смятение.

Но посреди этого хаоса я прихожу к осознанию.

Ксеро здесь. Она жива. И одержима — не желанием меня уничтожить, а глубокой, искалеченной, безумной любовью.

Он опасен. Неуравновешен. Но в основе его безумия лежит извращенная преданность.

Пока он доводит меня до экстаза, я наслаждаюсь силой его чувств. Мыслью о том, что он не может меня отпустить.

Что-то меняется в моей душе. Страх смешивается с мрачным воодушевлением.

В этой пугающей игре я не просто пешка. Я его королева.

Он выражает свою любовь через эту извращенную преданность. Граница между ужасом и желанием стирается, оставляя после себя необъяснимую потребность соответствовать его страсти. Доказать, что я так же предана ему, как и он мне.

Самая порочная часть меня радуется тому, что Ксеро так сильно хочет меня, что готов рискнуть моей жизнью.

Мужчина, который взорвал социальные сети. Который предпочел меня сотням и тысячам других. Выбрал меня.

Не как жертву или добычу. А как женщину, которую он хотел сделать своей женой.

Несмотря на опасность и безумие, моя грудь вздымается от извращенного чувства гордости.

В мире, где я чувствовала себя невидимкой, Ксеро увидел меня. И захотел меня больше всех остальных.

Это темная, извращенная любовь. Но она моя.

— Аметист, — рычит он. — Ответь мне.

— Ты, — выдыхаю я.

— Что ты сказала? — Он с силой вколачивается в меня.

— Ты. — Я хриплю, задыхаясь. — Я. Принадлежу. Ксеро.

Он отпускает мое горло.

Я шумно выдыхаю. Воздух врывается в легкие, обжигая.

Дополнительный кислород разжигает пламя моего возбуждения. Мое тело дергается и сжимается от его неустанных толчков, но его ритм не сбивается.

— Кончи для меня, маленькое привидение, — говорит он хриплым от желания голосом. — Заставь эту маленькую узкую щелку пульсировать вокруг моего члена.

Мой оргазм подобен лесному пожару.

Он сжигает мое тело дотла. Я бьюсь в конвульсиях на земле, спина выгибается, когда ощущения поглощают все мое существо. Стенки сжимаются вокруг его толстого члена, пульсируют, конвульсируют, взрываются.

Меня переполняет ошеломляющее блаженство.

Прерывистое дыхание Ксеро касается моей кожи. Его удовольствие ощутимо — дрожь в мышцах, напряжение в бедрах, тяжелое дыхание.

Моя киска сжимается вокруг его члена, пытаясь высосать из него всю сперму до последней капли.

Когда я уже уверена, что он вот-вот кончит, он поднимает руку.

Прижимает ладонь к моему лицу.

Резкий запах химикатов проникает в ноздри. Ошеломляет, оглушает, выключает сознание.

В ушах звенит сигнал тревоги.

Почему мне это так знакомо?

Хлороформ.

Я пытаюсь не потерять сознание. Борюсь, цепляюсь за реальность, за его тело, за ночь.

Веки тяжелеют. Мир расплывается.

Когда я погружаюсь во тьму, этот низкий голос звучит у меня в голове:

— Спи, маленькое привидение. Я буду рядом, когда ты проснешься.