СОРОК ДЕВЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я не знаю, как тебя отблагодарить за следующую главу «Рапунцелиты». Ты говоришь, что она не до конца доработана, что это всего лишь черновик, что ты еще будешь править и переписывать. Но мне нравится твой голос. Именно таким, какой он есть.

Он отражает твою солнечную натуру — даже когда ты пишешь о самых темных вещах, в твоих словах чувствуется свет. Он позволяет мне глубже понять, как устроен твой внутренний мир, какие демоны там обитают и какие ангелы пытаются с ними бороться.

Мне очень понравилось то, что я уже прочел. Сцена, где Рапунцель впервые использует свои волосы не как побег, а как оружие, заставила меня улыбнуться. Я представил тебя, когда ты писала эти строки — как ты сидишь, склонившись над клавиатурой, как прикусываешь губу, как улыбаешься, когда слова ложатся именно так, как нужно.

Ты гениальна, Аметист. Никогда не забывай этого.

---

Ты спрашивала, что случилось после выпускного забега. После того как я убил тех троих, после того как отдал жетоны девушкам, после того как остался ни с чем.

Остальные парни — те, кто видел, что произошло, кто слышал крики, кто прибежал на шум, — были в шоке от того, что я хладнокровно убил своих друзей. Они смотрели на меня с ужасом, с недоверием, с восхищением.

Но отчасти они понимали, что вызвало мой гнев. Они видели этих троих. Знали, что те собирались сделать с девушками. В академии нас учили быть убийцами, но не учили быть насильниками. Даже там была какая-то грань.

Я дал им понять, что сделал это только для того, чтобы защитить девочек. Что я не искал крови, не хотел убивать, но другого выхода не было. Я был слишком эмоционален, слишком взвинчен, слишком близок к срыву, чтобы делиться своими догадками о том, что пришлось пережить другим девочкам в нашем учреждении. О том, что происходило в интернате. О том, что сделали с сестрами.

Они не были готовы к этой правде. Я и сам не был готов.

Ты говоришь, что у меня было мало опыта жизни во внешнем мире. Это правда. Детство в доме братьев, потом академия, потом «Мойра» — я почти не видел нормальной жизни. Но я много о ней знал. Занятия дали мне все необходимое, чтобы выжить — языки, этикет, психологию, тактику. Я знал, как работает общество. Я просто никогда не был его частью.

После того как девушки ушли, я последовал за ними на расстоянии. Хотел убедиться, что они благополучно доберутся до указанного адреса. Не потому, что надеялся что-то получить, а просто... просто хотел знать, что они в безопасности.

Адрес оказался штаб-квартирой фирмы.

Заброшенная парковка на окраине Бомонт-Сити. Многоэтажное здание из серого бетона, с разбитыми окнами, граффити на стенах, запахом мочи и сырости. Идеальное прикрытие.

Я видел, как они подошли к турникету, приложили жетоны, и дверь открылась. Турникет вел куда-то вниз, под землю, в настоящее логово.

Они скрылись за дверью, и я остался один.

Я вернулся к промышленным зданиям, туда, где все начиналось. Там собрались те, кто выжил, но не нашел жетонов для перехода на следующий этап. Нас было семеро, включая меня.

Все были голодны. Измотаны. Ранены — кто порезан, кто побит, кто сломан. Мы сидели на холодном бетоне, прижимались друг к другу, чтобы согреться, и ждали.

Вооруженные люди, которых мы не знали, вышли из темноты. Приказали нам сесть в машину.

Пока я искал кошельки, я заметил камеры наблюдения. Они были повсюду — в стенах, в потолке, за зеркалами. И я видел, как из скрытых дверей появлялись люди, похожие на оперативников. Они наблюдали за нами. Оценивали. Записывали.

Я спросил, не в академию ли мы возвращаемся.

Удар прикладом сбил меня с ног. Кровь из рассеченной брови залила глаз.

За четыре года, что я там пробыл, ни один студент не вернулся после выпускного. Никто никогда не рассказывал, что происходит потом. Мы знали только, что те, кто проходит, исчезают навсегда.

Оперативники сообщили нам, что остаток своей карьеры мы проведем в «Мойре», убирая за элитными убийцами.

Не убивая. Не охотясь. Не выполняя миссии.

Убирая.

Через час нас зачислили в программу по наведению порядка. Это звучало почти официально, почти по-деловому. На самом деле это была просто уборка.

Как новобранцы, мы учились избавляться от тел. Расчленять, растворять в кислоте, сжигать в специальных печах. Уничтожать улики — отмывать кровь, убирать отпечатки, заметать следы. Приводить в порядок места преступлений, чтобы даже криминалисты не могли ничего найти.

Нашу работу проверял мудак, который называл себя Чистильщиком.

Он был старше нас, с глазами, полными ненависти, и ртом, кривящимся в вечной усмешке. Он с удовольствием насмехался над нами за малейшие ошибки. Пропущенное пятно крови — и он орал полчаса. Неправильно упакованные останки — и он заставлял переделывать все с нуля.

Разница между мной и ним заключалась в том, что я не окончил академию по собственному желанию. Я провалил выпускной. А он, видимо, провалил что-то еще более важное.

Нельзя было отрицать, что он ненавидел весь мир за свою неудачу. И вымещал эту ненависть на нас.

Мы спали на узких двухъярусных кроватях в большом автофургоне для отдыха. Тесно, душно, вонюче. Условия были созданы специально, чтобы сломить наш дух — чтобы мы знали свое место, чтобы не зазнавались, чтобы помнили, что мы неудачники.

Паек был вдвое меньше того, что мы получали в академии. Мы постоянно были голодны. Холодны. Уставши.

Тем, кто соответствовал строгим требованиям Чистильщика, предоставлялась возможность выполнять более легкую работу в штаб-квартире. Там можно было продвинуться по карьерной лестнице в сфере технического обслуживания, охраны, технической поддержки и медицины. Нормальная работа, нормальные условия, нормальная жизнь.

Я хотел попасть туда. Не ради легкой работы — ради мести.

Ты можешь спросить, почему «Мойры» позволили неудачникам продолжать дышать. Почему просто не убили нас, как лишних свидетелей?

Ответ прост: экономика.

Ни одно тайное общество не смогло бы долго оставаться в тени, если бы нанимало посторонних для выполнения рутинной работы. Уборщиков, водителей, техников. Каждый новый человек — это риск. Шпионы, полицейские, просто любопытные.

Фирма потратила целое состояние на то, чтобы одевать, кормить и обеспечивать нас с детства. Не говоря уже о специализированном обучении. Мы были инвестицией. И ее руководители нашли способ гарантировать возврат вложенных средств.

Даже неудачники приносят пользу. Даже те, кто провалил выпускной, могут убирать кровь. Могут чистить оружие. Могут сидеть на низкооплачиваемых работах, не имея возможности уйти, потому что другого мира они не знают.

Я сделал все, что мог, чтобы втереться в доверие к этому ублюдку Чистильщику. Работал лучше всех, быстрее всех, чище всех. Терпел его насмешки, его оскорбления, его унижения.

Потому что я знал: если я попаду в штаб, если получу доступ к настоящей информации, если найду своего отца, я отомщу.

Я расскажу тебе, как это произошло, в следующем письме.

---

Вопросы от фанатов:

— Ты наконец познакомился с другими заключенными? Как проходят ваши дни?

Да, наконец-то. В прошлое воскресенье начальник тюрьмы разрешил мне прийти на службу к капеллану. Это была моя первая встреча с другими приговоренными к смертной казни за все время, что я здесь.

Их пятеро. Разные лица, разные истории, разные глаза. Мы сидели на деревянных скамьях в маленькой часовне, слушали проповедь о прощении и надежде. Капеллан говорил о том, что даже у самых падших есть шанс на искупление.

Я смотрел на их лица и думал: верят ли они в это? Верю ли я?

Говорят, у нас будет баскетбольная команда. И книжный клуб. Начальник тюрьмы объявил об этом на той же встрече — сказал, что это результат ваших писем, ваших требований, вашей кампании.

От всего сердца благодарю вас, поклонники. За то, что вы выступаете за наше благополучие. За то, что не даете миру забыть, что мы все еще люди. За то, что даете мне надежду.

— Кто твой любимый писатель?

Чарльз Диккенс.

Его размышления об обществе актуальны сегодня так же, как и во времена его жизни. Бедность, несправедливость, лицемерие богатых — все это никуда не делось. Только декорации сменились.

«Большие надежды» занимают особое место в моем сердце. История мальчика, который хотел стать джентльменом, который верил в лучшее, который ошибался в людях и в себе. Я читал ее впервые, когда мне было четырнадцать, прячась с фонариком под одеялом, и плакал над судьбой Мэгвича.

«Оливер Твист» — еще одна история, которая резонирует со мной. Мальчик, попавший в воровскую шайку, который пытается сохранить чистоту души в мире, где чистота невозможна. Я знаю это чувство.

Его произведения гениальны. Они показывают человеческую природу без прикрас, но с состраданием.

И твои, любовь моя, не менее завораживающие. Твоя «Рапунцель» — это новый Диккенс, только для нашего времени. Темнее. Опаснее. Честнее.

Единственное, чего я жду с нетерпением, — это увидеть твою рукопись в печати. Держать в руках настоящую книгу с твоим именем на обложке. Знать, что весь мир сможет прочитать то, что ты написала.

И может быть, когда-нибудь, кто-то будет читать твою книгу в темноте, прячась под одеялом, и плакать над судьбой твоих героев так же, как я плакал над Диккенсом.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я уже начал перечитывать присланную главу. Второй раз. Третий. Каждый раз нахожу новые детали, новые слои, новые смыслы. Ты вкладываешь так много в каждое слово, Аметист. Это чувствуется.

Пожалуйста, пиши дальше. Не останавливайся. Даже если кажется, что ничего не получается, даже если слова не идут, даже если мир рушится — пиши. Твой голос нужен миру. Нужен мне.