СОРОК ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

Я провела всю ночь, лежа на деревянном полу.

Просто лежала, раскинув руки, глядя в потолок, чувствуя, как дерево впивается в спину, как холод пробирается под кожу, как страх пульсирует в каждой клетке. Я боялась пошевелиться. Боялась, что если встану, то наказание, которое придумал для меня Ксеро, станет реальным. Боялась своей реакции на жестокое убийство Би Джея.

Он довел меня до оргазма, сняв, по сути, фильм ужасов.

Я скакала на этом фаллоимитаторе так, будто это был последний член на земле. Двигалась быстро, жестко, отчаянно, пока мои сиськи подпрыгивали, а дыхание срывалось на стоны. И какая-то часть меня — та самая, темная, извращенная, которую я пытаюсь подавить таблетками, — упивалась своим унижением.

Ксеро не просто отравляет мою жизнь. Он разрушает мою мораль. Он превращает меня из человека, который убивает только в целях самообороны, в того, кто получает удовольствие, наблюдая за смертью. Стирает границу между жертвой и хищником, между страхом и возбуждением, между ненавистью и страстью.

Я этого не хочу.

На самом деле я настолько презираю себя, что хочу провалиться сквозь пол и провести остаток жизни в подполе, среди пыли и пауков, подальше от этого мира, от этих людей, от этого монстра.

Единственное, что удерживает меня от того, чтобы исчезнуть навсегда, — это мысль о Майре. О том, что ее постигнет та же участь, что и тех мужчин. Что она умрет из-за меня, из-за моей слабости, из-за моей трусости.

Мне нужно встать. Отряхнуться. Убедиться, что Ксеро держит слово.

---

Солнечный свет пробивается сквозь щель в двери, когда я набираюсь смелости сдвинуться с места.

Тело ноет. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка протестует против движения. Но я заставляю себя подняться, дойти до входной двери, попробовать открыть.

Не заперто.

Я прислоняюсь к двери, колени подгибаются от облегчения. Воздух вырывается из легких со свистом, со всхлипом, с молитвой.

Когда я бегу наверх проверить, нет ли чего под подушкой, никакого сувенира там нет. Ни конверта. Ни языка. Ни пальцев. Ничего.

Может, Ксеро решил, что запугал меня до смерти? Что я усвоила урок?

Я принимаю душ. Горячая вода обжигает кожу, смывает липкий пот, эктоплазму, страх. Одеваюсь в первое, что попалось под руку. Беру ключи от машины.

В баке достаточно бензина, чтобы проехать через весь город туда и обратно. Мне не нужно экономить топливо, потому что я получаю зарплату в конце месяца, а до конца месяца осталось чуть больше недели. Если, конечно, меня еще не уволили за то, что я не появлялась на работе.

Майра живет в многоквартирном доме в центре города. Высокая башня из стекла и бетона, с консьержем в вестибюле, с камерами на каждом углу, с лифтом, пахнущим дезинфекцией.

Я не в восторге от ее соседок по комнате. Они меня пугают — слишком громкие, слишком навязчивые, слишком любопытные. И я уверена, что Майра терпит их выходки только потому, что они позволяют ей жить бесплатно. В этом городе это единственный способ выжить.

Я стучусь в ее дверь. Стучу долго, настойчиво, пока не слышу шаги.

Дверь открывает высокий мужчина в костюме. Незнакомый. Чужой.

— Она ушла на работу, — говорит он.

У меня замирает сердце.

Это ведь хороший знак, правда? Жива, здорова, ходит на работу. Значит, Ксеро сдержал слово.

Не хочу, чтобы у меня закончился бензин на обратном пути, поэтому иду пешком несколько кварталов до «Страны чудес». Магазин эротических товаров, где Майра работает менеджером. Витрина с манекенами в кружевном белье, неоновая вывеска, скидки на вибраторы.

Я застаю ее за уборкой витрины пылесосом. Она возит шлангом по ковру, не глядя по сторонам, погруженная в свои мысли.

— Майра? — Я стучу по стеклу.

Она вскидывает голову. Замирает на несколько мгновений, и я вижу, как ее глаза расширяются, как дыхание учащается, как грудь вздымается чаще.

Затем ошеломленное выражение ее лица сменяется страданием. Настоящим, глубоким, выворачивающим наизнанку страданием. Она бросается к двери.

Дрожащими пальцами открывает замок. А затем заключает меня в объятия. Крепко, до хруста, до боли.

— Прости меня, — всхлипывает она. — Прости. Надо было тебя послушать. Надо было поверить.

— Что случилось? — шепчу я, уткнувшись ей в волосы. Пахнет потом и страхом.

— Об этом пишут во всех новостях и соцсетях. — Она отстраняется, вытирает слезы. — Хорошо подвешенный человек убил Дика Джонсона, а потом повесился на балконе на собственной петле.

Я отшатываюсь. Хватаю ртом воздух.

— Что ты имеешь в виду?

Она тянет меня дальше в магазин, подальше от витрины, подальше от любопытных глаз. Мы проходим мимо полок с наручниками и смазкой, мимо стеллажей с дилдо и вибраторами, в подсобку, где пахнет картоном и кофе.

— Ты помнишь, что случилось после книжной ярмарки? — спрашивает она.

— У меня проблемы с памятью, — говорю я с придыханием. — Ты знаешь. Провалы. — Почему?

— «Хорошо подвешенный» вел прямую трансляцию из гостиничного номера Дика Джонсона. — Она садится на пластиковый стул, жестом приглашая меня последовать ее примеру. — Он сказал, что облажался. Что он был не в себе. И он признался во множестве отвратительных вещей...

— Например, в чем?

Майра обводит дрожащей рукой рыжие волосы. Я следую за ней взглядом, сердце бешено колотится.

Правильно ли я поступаю, беспокоясь не столько о том, что висельник упомянул наши имена, сколько о его предполагаемом самоубийстве?

— Платформа продолжает удалять его видео, — говорит она. — Каждый раз, когда кто-то его выкладывает, его сразу же блокируют. Но вот что я помню. Он требовал от несовершеннолетних снять себя обнаженными. Девочек. Мальчиков. Все равно. И даже встречался с некоторыми из них в реальной жизни.

Она делает паузу, сглатывает.

— Он и Дик Джонсон ходили на книжные ярмарки. Договаривались о том, каких женщин приглашать. Выбирали тех, кто выглядит младше, кто кажется уязвимым, кто одинок. И звали их в гостиничный номер Дика «выпить».

Она вкладывает столько яда в это последнее слово, что я вздрагиваю.

Мои глаза округляются.

— Он что, был вынужден это сделать? Палач?

— Скорее, был пьян и не в себе, — отвечает она, качая головой. — На видео он еле стоял на ногах. Глаза мутные, речь заплетается. Но он говорил. Говорил все. — Она смотрит на меня, и в ее взгляде столько боли. — Слушай, прости, что не позвонила. Я проснулась в чужой одежде и ничего не помнила. Я думала о худшем. Думала, что они сделали с нами что-то ужасное. Пока не поняла, что не чувствую ничего странного внизу живота.

Я киваю. Хмурю брови.

— Ты проснулась дома?

— Да. В своей постели. Но не помню, как возвращалась. — Она берет меня за руку. Пальцы холодные, дрожащие. Сглатывает, не в силах встретиться со мной взглядом. — Что-нибудь... Ты... Ты чувствовала что-то другое?

— Нет. — Я решительно качаю головой. — Только головная боль. Как с похмелья, только хуже.

Она прерывисто выдыхает. Весь страх, все напряжение выходят наружу с этим вздохом.

— Хорошо. Похоже, у нас есть ангел-хранитель. — Она слабо улыбается. — В смысле, а что, если бы палач направил на нас свой нож? Что, если бы мы оказались на месте Би Джея?

— Это был Ксеро.

Она резко поднимает голову. В глазах мелькает что-то — страх? неверие? раздражение?

— Аметист...

— Не спрашивай, принимаю ли я лекарства. — Я перебиваю ее, чувствуя, как злость поднимается внутри. — Потому что я перестала их пить. Они не помогают, только вызывают сонливость. И не спрашивай, вернулась ли я к своему врачу, потому что она сговорилась с моими родителями, чтобы не давать мне покоя.

Она хмурит брови.

— То есть ты хочешь сказать, что нас спас призрак-хранитель?

— Можешь мне не верить. — Я сжимаю ее руку. — Но Ксеро не хочет, чтобы эта рукопись была опубликована. Он ясно дал это понять.

— Она пропала, — бормочет она, понурив плечи.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда я проснулась, рукописи не было в моей сумочке. Я обыскала всю квартиру. Перерыла все вещи. Ее нет.

— Тогда как ты это объяснишь?

Майра опускает голову. Смотрит в пол.

— Я не хочу ссориться, ладно? — Голос тихий, усталый. — Но я не могу поверить, что человек, чья казнь была широко освещена, восстал из мертвых, чтобы помешать тебе опубликовать книгу. Не злись на меня за эти слова, но это так... по-дурацки. Как в «Скуби-Ду».

— Что общего между Кайлой, Гэвином, Диком Джонсоном и «Хорошо подвешенным человеком»? — спрашиваю я.

Она вздыхает. Все ее тело обмякает, как будто из него вынули кости.

— Послушай, я не сомневаюсь, что кто-то вмешивается в твою жизнь. Кто-то реальный, из плоти и крови. Но это не может быть Ксеро.

— С чего ты взяла?

— Во-первых, он еще сидел в тюрьме, когда ты получила ту детскую фотографию. Помнишь? Ту, из-за которой ты опоздала на свадьбу?

— Но он много чего присылал мне по почте, — отвечаю я. — Письма. Подарки. Части тела.

— С чего бы ему вдруг ополчиться на тебя и прислать что-то настолько обидное за несколько часов до супружеского визита? — Она смотрит мне в глаза. — Ни один мужчина в истории не стал бы намеренно лишать себя возможности заняться сексом. Тем более с женщиной, которую любит.

— Ладно, — бормочу я. — Может, это был не он. Но там есть фигура в плаще, в капюшоне. Огромная. Темная.

— Ты видела его лицо? — спрашивает она.

— Нет. — Я вспоминаю горящие глаза в темноте, бесстрастный взгляд. — Но голос очень похож на голос Ксеро.

— Глубокий, сексуальный голос, как у Дика Джонсона? — спрашивает она.

Я морщусь.

— Не припомню, чтобы этот парень был хоть сколько-нибудь привлекательным. — И тут же морщусь еще сильнее, потому что только что плохо отозвалась об умершем. Может быть, эта вежливость не должна распространяться на насильников, но все равно как-то неловко.

— Рассказчики не всегда говорят своим голосом. — Майра качает головой. — У них есть диапазон. Они могут озвучивать кого угодно — от маленьких мальчиков до дряхлых стариков. Би Джей был профессионалом. Он мог изобразить любой голос.

— Дик Джонсон мне не преследователь, — бормочу я. — Он был слишком тощий. Слишком низкий. Не того телосложения.

— А вот «Хорошо подвешенный» — нет, — говорит она. — Он крупный. Высокий. Плотный.

Я качаю головой.

— Когда он повесился?

— Ты не отвечаешь на мой вопрос. — Она подается вперед. — Был ли «Хорошо подвешенный» такого же роста, как костюм призрака?

— Да, — признаю я. — Но он не призрак. Это Ксеро. Я не отступлю. Не могу. Только не после всего, что я видела.

Майра сгибается пополам. Рыдает. Всхлипы вырываются из нее с такой силой, что я боюсь, ее вырвет.

— Прости... я просто не могу сейчас. Не могу об этом думать.

Я кладу руку ей на плечо. В груди все сжимается от чувства вины.

Люди с нормальным мышлением не могут представить, что казненные убийцы восстанут из мертвых и станут темными мстителями. Это слишком невероятно, слишком фантастично, слишком безумно. Я и сама с трудом это осознаю, но не могу отрицать: Ксеро существует. Он одновременно защищает меня от зла и заставляет меня нервничать. Он — мой ангел-хранитель и мой личный демон.

— Все в порядке. — Я глажу ее по спине. — Я могу что-то сделать?

— Просто... — Она вытирает слезы. — Я не справляюсь. Можно мне немного побыть одной?

Я еду домой.

На сердце тяжело, как камень. Каждый вдох дается с трудом.

Интересно, винит ли Майра меня во всех этих смертях? В том, что Кайла пропала? В том, что Гэвин лишился пальцев? В том, что Би Джей умер? В том, что палач повесился?

Однажды она спросила меня, не связано ли мое беспамятство с раздвоением личности. Я тогда отшутилась, перевела разговор на другую тему.

Но что, если она права?

Что, если в глубине моей души живет мститель-убийца? Вторая личность, которая просыпается, когда я сплю, и защищает меня от всех хищников? Которая вырезает языки и отрубает пальцы?

Я качаю головой. Даже если бы это было возможно, я бы никогда не смогла заставить двух мужчин напасть друг на друга. Не смогла бы управлять их действиями, их страхами, их смертями.

Я ничего не знаю об этом состоянии. О диссоциативном расстройстве личности. Может, там бывает и такое.

Одно можно сказать наверняка: Майра, может, и не хочет признавать существование призрака Ксеро, но она точно не может отрицать его выходки.

От этой бессердечной мысли по спине пробегает холодок.

Убийства и увечья, причиняемые людям, не должны описываться так легкомысленно. Неужели я ничему не научилась прошлой ночью?

---

К этому времени полицейские машины уже уехали с Парейсий-драйв. Но машина, припаркованная у дома номер 11 — та, что принадлежала брату Джейка, — все еще на месте.

Мне хочется сорвать объявления о пропаже. Сорвать их все, сжечь, уничтожить. Но я не хочу привлекать к себе лишнее внимание. Не сейчас.

Пока я открываю дверь, из дома номер 15 выходит какая-то крупная фигура. Я спешу войти, на случай, если это преподобный Том. Нет смысла втягивать священника в мою разваливающуюся жизнь.

Я иду на кухню.

И замираю.

Беспорядок убран. Все шкафчики закрыты, продукты убраны, пол чист. В холодильнике — я проверяю — полно продуктов. Свежих, дорогих, которых я не покупала.

На столе лежит сексуальный контракт. Два новых слова подчеркнуты:

послушание

вуайеризм

А рядом с ними — слово, написанное кроваво-красными чернилами:

эротофонофилия

— Что, черт возьми, это значит? — рявкаю я в пустоту.

Ксеро не отвечает. Но, клянусь, я слышу, как он усмехается. Тихий смешок, доносящийся из угла, из тени, из-за спины.

Я кружу по комнате. Заглядываю в каждый угол, открываю каждый шкаф. Гадаю, не добавил ли мой разум его в список людей, которых я вижу в своих галлюцинациях.

Когда я возвращаюсь в гостиную, половица починена. От металлического кола не осталось и следа. Доски ровные, гладкие, как будто ничего и не было.

Я беру свой ноутбук. Поднимаюсь с ним наверх. Обнаруживаю, что он полностью заряжен и подключен к интернету.

Даже мой телефон вернулся на прикроватную тумбочку. Целый, невредимый, с полной батареей.

---

Следующие несколько дней все было тихо.

Я не выходила в интернет. Не хотела читать о предполагаемом убийстве-самоубийстве. Не хотела видеть комментарии, теории, обвинения.

Что-то тут не сходится.

Палач был в таком отчаянии, что пытался выжить той ночью. Он ударил топором своего подельника по шее. Он рыдал, кричал, спрашивал: «Что я сделал?».

С какого черта ему потом признаваться в череде злодеяний, прежде чем покончить с собой?

В голове всплывает непрошеный ответ: потому что он был монстром другого типа.

Что, если он чувствовал вину за то, что его заставили убить друга? Что, если осознание содеянного обрушилось на него, когда действие наркотика или алкоголя прошло? Так поступают люди, которые не такие, как мы. Они чувствуют.

Я отгоняю эту неприятную мысль.

После убийства Джейка и мистера Лоусона я что-то почувствовала. Но это было не раскаяние. Не вина. Не стыд. Это был страх. Страх быть пойманной. Страх, что меня накажут. Страх, что моя жизнь рухнет.

Я просматриваю файлы на ноутбуке. И вижу, что Ксеро вернул рукопись «Истории о привидениях». Тот самый эротический роман, который я начала писать после книжной ярмарки.

Внизу, под последней главой, написано предложение, которое не я сочинила:

«Как я могу злиться на такую красивую и талантливую девушку? Я разрешаю тебе фантазировать о том, как ты хочешь, чтобы я доставил тебе удовольствие ночью».

— Придурок, — бормочу я себе под нос.

И удаляю его слова.

Но это не мешает мне продолжить рассказ. Пальцы сами ложатся на клавиатуру, слова льются рекой, история пишется сама.

Следующие несколько дней Ксеро оставляет меня в покое. Я пишу, пишу, пишу, пока глаза не начинают слипаться, пока пальцы не сводит судорогой.

Я игнорирую каждый стук в дверь. Знаю, что это либо полиция с новыми вопросами, либо преподобный Том, который пришел проверить, как у меня дела. Его беспокоят мои синяки на шее. Беспокоит то, как я вела себя в супермаркете, когда отчаянно нуждалась в святой воде и водке.

Я поддалась искушению. Загуглила «эротофонофилия».

И содрогнулась.

Это фетиш. Сексуальное возбуждение от убийства других людей.

В том, чтобы смотреть, как палач убивает Дика Джонсона, нет ничего эротичного. Ничего.

Если я и кончила, то только потому, что фаллоимитатор Ксеро попал в нужные места. Потому что угол был правильный. Потому что ритм был быстрым. Это оно. Ничего больше.

Я повторяю это себе снова и снова, пока слова не теряют смысл.

---

К этому времени детективы из отдела по расследованию убийств уже нашли бы нас с Майрой на записях с камер наблюдения. На книжной ярмарке, в лимузине, в казино. Они захотят расспросить нас обеих о том, что произошло в ту ночь.

Но никто не звонит по моему номеру. И я сама никому не звоню. Я даже не выхожу из дома.

Чаще всего по ночам я просыпаюсь, чувствуя чье-то присутствие у себя за спиной. Теплое. Тяжелое. Дышащее.

Я не решаюсь повернуться. Не решаюсь включить свет. С Купидоном это дерьмо не прокатило — помните? Включишь свет — и призрак исчезнет. А я не хочу, чтобы он исчезал.

Вместо этого я ложусь на бок. Расслабляюсь в теплых объятиях. И возвращаюсь ко сну.

Такое чувство, что мы заключили перемирие.

Теперь, когда я перестала делиться его историей, он больше не представляет угрозы. По крайней мере, для меня.

---

Однажды вечером, когда я дописывала последние штрихи к эротическому роману о привидениях, меня прервал настойчивый стук в дверь.

Громкий. Требовательный. Непрекращающийся.

Я проигнорировала. Сосредоточилась на рукописи, на словах, на истории.

А потом кто-то снаружи включил дрель.

С колотящимся сердцем я бегу вниз по лестнице. На кухню. Хватаю нож — самый большой, самый острый. Открываю заднюю дверь и выхожу на улицу, чтобы сбежать.

С заднего двора выходят двое мужчин в черных масках.

— Вот ты где, — говорит один из них.

Я делаю шаг назад. Сжимаю нож.

— Кто вы такие? Чего вам нужно?

Он поворачивается к своему другу. Усмехается.

— Жутковато, правда?

— Никогда не видел, чтобы она так пугалась, — со смехом отвечает тот.

У меня внутри все переворачивается.

Это не полиция. Полицейские не стали бы хихикать над преступницей. Они не стали бы подкалывать жертву.

Они, должно быть, онлайн-тролли. Или фанаты Би Джея и палача, которые пришли отомстить. Или просто случайные psychos, которые решили поразвлечься.

Я направляю на них нож. Рука дрожит, но я стараюсь, чтобы голос звучал твердо.

— Отойдите, или я перережу вам глотки.

— Страшно, — говорит один.

— Сексуально. — Второй щелкает зубами в мою сторону. Резкий звук, от которого я вздрагиваю.

Отступаю в коридор. Замахиваюсь ножом на незваных гостей.

И натыкаюсь на крупное тело сзади.

Толстые руки обхватывают меня за талию. Отрывают от пола. Я брыкаюсь, кричу, но меня держат крепко.

— Ты пойдешь с нами, куколка, — рычит мужчина мне в ухо. Дыхание воняет перегаром и гнилью. — Но сначала я хочу попробовать.

Я открываю рот, чтобы закричать. Рука в перчатке зажимает его.

Я размахиваюсь ножом. Вонзаю в плоть. Он рычит, но хватку не ослабляет.

Тот, что скалил зубы, бросается вперед. Хватает меня за запястье, выкручивает, заставляет разжать пальцы. Нож падает на пол со звоном.

Другой бьет меня по виску.

Боль пронзает череп. Я вижу звезды — настоящие, яркие, взрывающиеся перед глазами.

— Сука. — Он хватает меня за шею. Сжимает. Пальцы впиваются в кожу, перекрывают дыхание.

— Не надо, — слышу я сквозь пелену боли. Чей-то голос, испуганный, предостерегающий.

Он усмехается.

— Босс не узнает, если ты не будешь болтать.

— А как же камеры на теле, придурок?

— Выключи их, — рычит он.

Мужчина, который меня держит, швыряет меня на кухонный стол.

С такой силой, что дерево прогибается. Я ударяюсь спиной, головой, ребрами. Воздух вышибает из легких.

Я брыкаюсь. Пытаюсь вырваться. Но он слишком силен. Слишком тяжел. Слишком решителен.

Нас окружают трое мужчин в черном. Каждый трогает себя за промежность в предвкушении зрелища.

У меня внутри все сжимается.

Этого не может быть.

— Ксеро! — кричу я.

Кричу так громко, как только могу. Надеясь, что мой голос донесется до него в аду. Надеясь, что он услышит. Надеясь, что он придет.

— Заткнись, придурок. — Мужчина бьет меня по затылку. Я падаю лицом на стол. Щека прижимается к холодному дереву, перед глазами все плывет от слез.

Кто мог так сильно меня ненавидеть? Кто натравил на меня банду?

Мне хочется закрыть глаза. Провалиться в темноту. Исчезнуть.

Если Майра права — если у меня действительно есть вторая личность, которая убивает людей за моей спиной, — то я хочу, чтобы она взяла верх прямо сейчас.

Мужчина стаскивает с меня леггинсы. Ткань рвется, обнажая кожу. Холодный воздух обжигает бедра.

И в этот момент я замечаю какое-то движение.

За кухней. Там, где лестница ведет в подвал. Шкаф под лестницей открывается.

Оттуда выходит крупный мужчина.

Светлые волосы. Такие светлые, что они граничат с платиновыми. Льдисто-голубые глаза, в которых сверкает ярость — чистая, первобытная, всепоглощающая.

Это Ксеро.

Он выглядит совершенно живым. И разъяренным, как черт.

В руках у него топор палача.