СОРОК СЕМЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

я понимаю, что ты еще не доработала свою вторую рукопись. Понимаю, что творческий процесс требует времени, что слова не всегда ложатся на бумагу так, как хочется, что вдохновение — капризная дама. Но мне не терпится узнать, что будет дальше.

Рапунцель осталась на краю обрыва. Ветер развевает ее волосы, Готель стоит позади с занесенным ножом, а внизу, в темноте, ждет принц — но ждет ли он спасения или мести? Я перечитывал эту сцену десятки раз, и каждый раз нахожу в ней новые детали, новые смыслы, новые загадки.

Если это не покажется тебе слишком обременительным, я с удовольствием прочитаю продолжение. Любые черновики, любые наброски, любые обрывки — мне все подойдет. Говорят, что авторы вкладывают частичку своей души в свои работы, что делает их еще более ценными. Я не просто восхищен твоим рассказом — я влюблен в него так же, как влюблен в тебя.

Я с нетерпением жду возможности еще раз заглянуть в твою душу.

Никакого давления. Правда. Если ты ответишь «нет», если скажешь, что еще не готова, если попросишь подождать — я подожду. Я перечитаю первую книгу «Рапунцель» снова, в десятый, в двадцатый раз. Буду любоваться твоим изящным почерком, тем, как ты выводишь буквы, как ставишь запятые, как оставляешь след на бумаге.

Твое терпение ко мне безгранично. Позволь и мне быть терпеливым с тобой.

---

Ты спрашивала про выпускной забег. Про то испытание, которое должно было определить, кто из нас достоин стать наемным убийцей, а кто сломается и погибнет.

Представь себе любой популярный фильм-антиутопию, где подростки убивают друг друга ради выживания. «Голодные игры», «Бегущий в лабиринте», «Королевская битва» — все это рядом с реальностью выглядит детским лепетом.

Выпускной забег — это экзамен, в котором сочетаются элементы полосы препятствий и «Бега с быками». Только быки здесь — твои одноклассники, с которыми ты делил комнату, ел за одним столом, тренировался плечом к плечу.

Утром в день экзамена нас погрузили в бронированные машины. Черные, без окон, с вооруженной охраной внутри. Мы ехали час, может, два, пока машины не остановились и двери не открылись.

Промышленный комплекс. Заброшенный завод с ржавыми трубами, разбитыми окнами, лабиринтами цехов и коридоров. Идеальное место для бойни.

Нам приказали объединиться в группы по три человека. Я нашел двух парней, которых знал по предыдущему месту службы — мы вместе проходили базовую подготовку, вместе ели, вместе спали, вместе мечтали о будущем. Мы доверяли друг другу.

Задание казалось простым: найти в лабиринте спрятанные кошельки с жетонами и найти дорогу через весь город к определенному месту. Три жетона на группу — по одному на каждого.

Но игра стала смертельной, когда мы поняли, что кошельков хватит только на три четверти групп.

Инструкторы специально создали дефицит. Они натравили нас друг на друга, как собак на арене. Мы должны были драться за право жить.

Хотя мы пришли безоружными, на арене было разбросано множество оружия. Ножи, дубинки, цепи, даже несколько пистолетов с ограниченным количеством патронов. Вскоре до нас дошло: инструкторы хотят, чтобы мы дрались. Хотят видеть кровь. Хотят знать, кто готов убивать, а кто сломается.

Нам удалось добраться до кошелька, не причинив вреда другим группам. Мы прятались, крались, использовали старые навыки выживания, чтобы избежать столкновений. Когда мы нашли первый кошелек — в старом шкафчике, за ржавой дверью, — радость была недолгой.

Внутри оказалось всего два жетона.

Три человека. Два жетона.

Мы переглянулись. И поняли.

Инструкторы хотят, чтобы мы сражались друг с другом. Чтобы мы убивали тех, с кем росли, кого знали с десяти лет.

Это было невозможно. Для нас — невозможно.

Вместо этого мы решили найти еще один кошелек. Рискнуть, пройти через опасные зоны, обойти враждующие группы. Мы надеялись, что успеем. Надеялись, что найдем. И тогда сможем пожертвовать лишний жетон другой тройке мальчиков из нашего отряда — тем, кто еще не нашел свой.

Но было уже поздно.

Несколько успешных пар уже ушли, оставив после себя погибших товарищей по команде. Их тела лежали в коридорах, в цехах, на лестницах. Кровь застывала на бетоне, глаза смотрели в пустоту.

Выжившие объединялись в новые группы, чтобы найти кошельки. Охотились стаями, как волки. То, что начиналось как игра, как испытание, как экзамен, превратилось в кровавую бойню.

Вернуться в академию было невозможно. Наши инструкторы ясно дали понять: тех, кто попытается уйти, ждут смертельные последствия. Единственный выход — вперед. Только через кровь.

Мы шли через лабиринт, когда услышали крики.

Девчачьи крики. Высокие, пронзительные, полные ужаса.

Мы побежали на звук. Ворвались в цех, заставленный старыми станками, и увидели их.

Трое парней из параллельной группы загнали в угол трех девушек. Одна уже лежала на полу — мертвая, с перерезанным горлом. Кошелек валялся рядом, пустой, выпотрошенный.

Они убили ее, чтобы забрать жетоны. Но не уходили. Решили остаться, чтобы «повеселиться» с остальными.

Девушки прижимались к стене, сжимая друг друга, дрожа, плача. Парни расстегивали штаны, смеялись, подходили ближе.

И вся ярость, которая до этого тлела в моем сердце — годами, десятилетиями, — вспыхнула с новой силой.

Я вспомнил убийц из «Лолиты». Тех, кого считал слабаками. Тех, кто насиловал девочек в интернате и возвращал их травмированными, с пустыми глазами.

Я вспомнил рассказы своей сестры о том, что младший брат домогался ее. Как она плакала, рассказывая мне это. Как сжималась в комок, вспоминая его руки.

Я вышел вперед. Мои друзья — за мной.

Парни обернулись. Увидели нас. Ухмыльнулись.

— Валите отсюда, — сказал один. — Это наша добыча.

Я не ответил. Просто подошел ближе.

Он выхватил нож. Двое других — тоже.

Я убил их.

Быстрее, чем они заслуживали. Быстрее, чем они могли защищаться. Мои руки двигались сами, тело знало, что делать, годы тренировок сработали как часы.

Первому я сломал шею одним движением. Второму вогнал его собственный нож в глаз. Третьего мои друзья взяли на себя — вдвоем, быстро, жестоко.

Когда все кончилось, я стоял над тремя телами и смотрел на кровь, растекающуюся по бетону. В руках у меня было четыре жетона — те, что они собрали, убивая девушку.

Четыре жетона. И пять студентов — мы трое и две выжившие девушки.

Я посмотрел на девушек. Они дрожали, сжимались, боялись даже дышать. Смотрели на меня так, как смотрят на смерть.

Я протянул им жетоны. Все, что нашел.

— Идите, — сказал я. — Найдите выход.

— А ты? — спросила одна.

— Я сам найду дорогу.

Они убежали, не оглядываясь. Мы с друзьями остались стоять над телами, с пустыми руками, без жетонов, без надежды.

Но в тот момент мне было все равно. Потому что я сделал то, что должен был.

---

Вопросы от фанатов:

— Чем ты увлекаешься в тюрьме? Неужели только письмами?

С тех пор как я попал в тюрьму, у меня появилось больше времени на старые и новые увлечения. Времени здесь много — больше, чем нужно. Иногда кажется, что сутки длятся вечность, особенно когда сидишь в камере двадцать три с половиной часа.

Я всегда любил читать. Книги были моим убежищем еще в детстве, когда я прятался от братьев в шкафу с фонариком и потрепанным романом. В тюремной библиотеке есть множество классических произведений — Диккенс, Достоевский, Гюго, Толстой. Я перечитываю их медленно, смакуя каждую страницу, представляя, что когда-нибудь смогу увидеть те места, где они жили и творили.

Недавно я увлекся фотографией. Тюремная администрация разрешила мне пользоваться старой камерой — в рамках программы реабилитации, как они говорят. Я делаю снимки, когда позволяют: кусочек неба в окне, луч солнца на бетонном полу, тень от решетки на стене.

Особенно мне нравятся автопортреты. Это странно — смотреть на себя через объектив, пытаться поймать то выражение лица, которое видишь только ты сам. Я получаю удовольствие от осознания того, что сделанные мной снимки будут использованы в качестве фона для фан-клуба. Что люди увидят меня таким, какой я есть сейчас — не монстра с фотографии в полицейском участке, а человека за решеткой, который все еще умеет чувствовать.

— Ты когда-нибудь был в парижских катакомбах? Я слышал, там водятся призраки.

Да, я знаю о парижских катакомбах. Был там однажды, много лет назад, во время одной из командировок. Спустился под землю, в эти бесконечные коридоры, выложенные человеческими костями.

Там особая атмосфера. Тишина, которая давит на уши. Запах сырости, земли, тления. Черепа смотрят на тебя пустыми глазницами, и ты начинаешь думать о вечности.

Я знаю о небольшой общине, которая живет в катакомбах. Люди, которые отказались от мира, спрятались под землей, создали свое общество среди мертвецов. Слышал о них, читал, но никогда не встречал.

Однажды, когда я бродил по дальним тоннелям, меня чуть не ограбил человек, назвавшийся лидером этой общины. Он вышел из темноты с ножом, потребовал деньги, часы, все ценное.

Я считаю, что его утверждения были ложными. Настоящий лидер не стал бы грабить случайных прохожих. Настоящий лидер заботится о своих людях, а не рискует их убежищем ради дешевой наживы.

Когда я разоружил его — а это было легко, он даже держать нож не умел, — он, как дурак, взмолился о пощаде. Упал на колени, заплакал, начал рассказывать какую-то историю о больной матери и голодных детях.

Я отпустил его. Просто ушел, оставив его на полу среди костей. Не знаю, выжил ли он, выбрался ли, нашел ли дорогу назад. Мне было все равно.

Катакомбы — место смерти. Живым там делать нечего.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я жду твоего письма. Жду продолжения «Рапунцель». Жду новостей о тебе, о твоей жизни, о твоих снах. Жду всего, что ты готова мне дать.

Не заставляй меня ждать слишком долго. Время здесь течет иначе, и каждый день без тебя длится вечность.