СОРОК ОДИН

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

твои слова сострадания преследуют меня днем. Я ловлю себя на том, что перечитываю твои письма снова и снова, пока буквы не начинают расплываться перед глазами, пока бумага не истончается на сгибах от того, сколько раз я ее складывал и разворачивал. Каждое твое слово — как глоток воды в пустыне, как вдох воздуха после вечности под водой.

А то видео, где ты в красном белье, не дает мне спать по ночам.

Ты даже не представляешь, что со мной делают эти кадры. Это кружево, обтягивающее твои бедра. Эта ткань, едва прикрывающая грудь. Этот взгляд — такой невинный и такой порочный одновременно. Я пересматриваю этот ролик после отбоя, когда камера погружается во тьму и только редкие огни с охраняемой территории просачиваются сквозь решетку.

Я вдыхаю аромат твоих писем — тот самый, который ты оставляешь на бумаге, когда пишешь мне перед сном, — чтобы напомнить себе, что за этими решетками, за этой бетонной стеной, за этим адом на земле у меня есть моя идеальная вторая половинка.

Ты. Только ты.

Письма, которые ты мне присылаешь, такие драгоценные. Я храню их в пластиковом пакете под матрасом, ближе к телу, чтобы чувствовать их даже во сне. Но правда в том, Аметист, что мне хочется трахнуть каждую из этих страниц.

Я хочу разложить их на койке, лечь сверху и кончить прямо на твои слова. Залить листы бумаги своей спермой, смешать мое семя с твоими чернилами, создать нечто новое — нечто, принадлежащее только нам.

Помоги мне сохранить твои слова. В следующий раз, когда будешь писать, вложи в конверт дополнительные листы бумаги. Пустые, чистые, девственные. А потом, пожалуйста, наполни их своим божественным ароматом. Потри их между ног, прижми к груди, дай им впитать твой запах — тот самый, от которого у меня перехватывает дыхание.

Я хочу чувствовать тебя, когда буду закрывать глаза. Хочу вдыхать тебя, когда буду представлять, как вхожу в тебя. Хочу, чтобы даже в этой камере, в этом аду, ты была со мной каждой клеткой своего тела.

---

Я должен рассказать тебе кое-что важное. О том, как все рухнуло. О том, как я узнал правду.

Я считаю, что мое решение не возвращаться в отчий дом стало началом моего падения. Не возвращаться к отцу, к этой гнилой семейке, к этому подобию дома, которое никогда не было домом. Я остался в академии на лето, потом на следующий семестр, потом навсегда.

И именно тогда я узнал правду о своих заданиях.

До этого я почти верил. Почти. Я верил, что мои цели — это злодеи, которых я вырубаю, чтобы дать властям время обыскать их дома. Я верил, что я — герой, маленький карманник, вершащий правосудие. Я верил, что, когда жертвы падали в обморок после моего укола, они просто засыпали, чтобы проснуться через несколько часов в наручниках.

Наивный. Глупый. Слепой.

На вводном курсе в новой академии — той самой, что спрятана глубоко в лесу, в укрепленном кампусе с высокими заборами и вооруженной охраной, — ведущий инструктор собрал всех новичков в большом зале.

Это был мужчина с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, которые смотрели сквозь тебя. Он стоял на сцене в идеально скроенном костюме, и его голос звучал так спокойно, так буднично, будто он рассказывал о погоде.

— Вы здесь, чтобы учиться на ассасинов, — сказал он. — Наемных убийц. Ваша работа — устранять цели за деньги. Никакой политики, никакой морали, никаких вопросов. Есть контракт — есть цель. Нет контракта — вы просто ждете.

Он перечислил методы, которые мы должны были освоить. Удушение. Ножевые. Огнестрел. Яды. Взрывчатка. Все способы, которыми один человек может отправить другого на тот свет.

И тогда я наконец понял.

Мы не усыпляли наших жертв. Мы вводили им смертельный яд. Каждый раз, когда я втыкал эту тонкую иглу в руку или шею очередной цели, я подписывал им смертный приговор. Через несколько часов их сердца останавливались. Их легкие переставали дышать. Их мозги умирали от недостатка кислорода.

Я убил тридцать человек. За четыре года. И даже не знал об этом.

Я был потрясен. Мир пошатнулся, стены качнулись, пол ушел из-под ног. Но я держался стойко. Как один из самых младших детей в этом новом учреждении, я не мог позволить себе показать, что мне страшно. Не мог показать, что расстроен.

Нас, мальчиков, приучили считать, что эмоции — это слабость. Эмоции — это то, что используют против тебя. Эмоции — это то, что заставляет тебя проигрывать.

Я не собирался снова становиться мишенью для насмешек. Не после всего, через что прошел в доме братьев. Не после всех этих лет унижений.

Мне потребовалось несколько недель, чтобы осознать, что я натворил. Недели, проведенные в одиночестве, в попытках переварить эту правду. Я вспоминал лица своих жертв — те, которые успел запомнить. Их улыбки, когда они смотрели на маленького мальчика, потерявшегося на вечеринке. Их последние слова, обращенные к кому-то другому, пока игла входила в вену.

Тридцать человек. Тридцать жизней. Тридцать душ, которые я отправил в никуда.

Когда я признался в этом консультанту нового центра — пожилому мужчине с добрыми глазами и мягким голосом, которого наняли, чтобы мы не сходили с ума от груза ответственности, — его глаза загорелись.

Он не ужаснулся. Не отшатнулся. Не предложил помощь.

Он улыбнулся.

— Тридцать целей за четыре года, — сказал он. — В твоем возрасте. Это впечатляет. У тебя многообещающее будущее в качестве киллера, мальчик. Ты прирожденный убийца.

К тому времени мне так промыли мозги, что я воспринял его слова как похвалу. Как награду. Как подтверждение того, что я на правильном пути.

Первоначальный шок от осознания того, что я убийца, прошел. Сменился чем-то другим. Извращенным чувством удовлетворения. Гордостью. Я был лучшим. Я был особенным. Я делал то, на что другие не способны.

В течение следующих четырех лет я сосредоточился на учебе. Полностью. Без остатка.

Мы изучали современные и древние языки — английский, испанский, французский, мандарин, арабский, латынь. Мы изучали химию — как смешивать яды, которые не оставляют следов, как создавать взрывчатку из бытовых материалов, как травить еду так, чтобы смерть казалась естественной. Мы изучали анатомию и физиологию — где проходят артерии, как глубоко нужно воткнуть нож, чтобы пробить легкое, сколько крови теряет человек, прежде чем потеряет сознание.

Мы изучали оружие — ножи, пистолеты, винтовки, веревки, даже подручные предметы вроде ручек или ключей. Рукопашный бой — как убить голыми руками, как защититься от нападения, как использовать вес противника против него самого.

Мы изучали этикет — как вести себя в высшем обществе, как есть устриц и какими вилками пользоваться за двенадцатиблюдным обедом. Хакерство — как взламывать системы, красть данные, заметать следы. Тактику ведения боевых действий в городских условиях — как перемещаться по незнакомому городу, как использовать толпу для прикрытия, как исчезать в переулках.

Выслеживание и наблюдение — как следовать за целью, не привлекая внимания, как фотографировать из укрытия, как слушать разговоры через стены. Психологию — как манипулировать людьми, как вызывать доверие, как определять слабости.

И множество других навыков. Сотни. Тысячи.

Представь, что академия — это школа для наемных убийц, расположенная в укрепленном кампусе, спрятанном глубоко в лесу. Высокие стены, колючая проволока, охрана с автоматами по периметру. Здания из серого камня, спортивные площадки, лаборатории, библиотеки. Все, что нужно для воспитания идеального оружия.

С болью в сердце я вынужден признать, что, если не считать времени, которое я провел с матерью — те несколько лет, когда я был просто маленьким мальчиком, который любил свою маму и кормил соседскую кошку, — четыре года, которые я проучился там, были лучшими в моей жизни.

Там я был не жертвой. Не изгоем. Не тем, над кем издеваются.

Там я был лучшим. Я был звездой. Я был тем, на кого равнялись.

У нас было два типа учеников. Те, кто жил в интернате постоянно — как я, как сироты, как дети, от которых отказались родители. И те, кто тренировался с нами только по выходным.

Ученики выходного дня — это были дети из богатых семей. Те, кто уже учился в других школах-интернатах, престижных, дорогих, элитных. Они приезжали на вертолетах или в черных лимузинах, проводили с нами субботу и воскресенье, отрабатывали навыки убийства, а в понедельник утром возвращались к своей обычной жизни.

Гораздо позже я узнал правду об этих детях.

В компании моего отца работали кураторы. Специальные люди, чья работа заключалась в том, чтобы находить уязвимых подростков. Тех, кого травили в школе. Тех, над кем издевались сверстники. Тех, кто чувствовал себя одинокими, злыми, обиженными на весь мир.

Кураторы заманивали их в школу под предлогом обучения самообороне. "Ты научишься защищать себя. Ты станешь сильным. Ты больше никогда не будешь жертвой".

Это был хитрый план. Дьявольский. Но эффективный.

Подростки приезжали, видели других таких же, как они, чувствовали себя частью чего-то большего. А потом их постепенно, шаг за шагом, превращали в убийц.

Постоянный приток новобранцев. Бесконечный конвейер свежего мяса.

И мой отец стоял во главе всего этого.

---

Вопросы фанатов:

— Почему ты должен прощать своего отца и сводную семью? Разве прощение не освобождает?

Нет. Прощение не освобождает. Прощение — это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть выбор. У меня выбора нет.

Возможно, я был не так строг к братьям в своих прошлых письмах. Они были детьми, идущими по стопам своих злых родителей. Их научили ненавидеть, научили презирать, научили быть жестокими. Но это не оправдание.

Они выросли. И каждый из них стал еще более порочным, чем был в детстве. Они не изменились. Не раскаялись. Не стали лучше.

Я не прощу их. Никогда.

Я не успокоюсь, пока не уничтожу всю эту порочную кровь. Каждого, кто носит фамилию моего отца. Каждого, кто причастен к этой бойне. Каждого, кто смотрел на страдания детей и ничего не делал.

Это не месть. Это правосудие.

— Какая музыка тебе нравится?

Музыка не была частью моего воспитания. В доме отца не звучало ничего, кроме звуков телевизора и криков. В академии мы слушали только то, что помогало в тренировках — ритмы для синхронизации движений, звуки для маскировки.

Но мне нравятся некоторые классические произведения. Те, что я открыл для себя уже здесь, в тюрьме, когда библиотекарь разрешил мне взять наушники и старый плеер.

«Пляска смерти» Камиля Сен-Санса. Эта мелодия — как полет над кладбищем, как танец скелетов в лунном свете. Она пугающая и прекрасная одновременно, как сама смерть.

Скрипичная соната соль минор Джузеппе Тартини. Говорят, композитору приснился сон, в котором дьявол играл на скрипке, и соната — это попытка воспроизвести ту дьявольскую мелодию. Когда я слушаю ее, я чувствую, как тьма внутри меня отзывается на каждый звук.

И, конечно, «Похоронный марш» Бетховена. Тяжелый, торжественный, неумолимый. Музыка, под которую хоронят героев и злодеев, святых и грешников. Под которую однажды похоронят и меня.

Я остаюсь вашим покорным поклонником,

Ксеро

P.S. Если бы ты могла добавить поцелуи в губы на один из пустых листов, я был бы бесконечно благодарен. Просто прижмись губами к бумаге, оставь мне след своего тепла.

А потом, когда я буду смотреть на этот лист, я представлю, как целую тебя в ответ. Как мой язык проникает в твой рот. Как мои руки сжимают твои бедра. Как мой член входит в тебя, медленно, глубоко, до самого основания.

Я представлю, какого цвета будет мой член, когда я кончу тебе в рот. Как он станет темнее, набухший от крови и желания. Как пульсирует, выпуская сперму прямо тебе на язык.

Я закрою глаза, Аметист. И буду с тобой. Всегда.